Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер
– Договорились.
Со дна
Мария Воробьи
Они называют меня Арнаркуагссак, Нулиаюк, Самной. Они называют меня Той-Что-Внизу, Большой морской коровой, Злой Женщиной Глубин.
Когда-то давно у меня было человеческое имя, данное мне отцом: его знали только семь членов моей семьи. И один человек-пес. Они давно умерли, и тела их завалены камнями.
Сейчас нет никого, кто помнил бы мое имя. Я и сама его не помню.
Я знаю, что родилась в самую середину зимы, в разгар злой метели. Но я не могу сказать, как я росла до двадцати лет. Память размывается холодными водами моря, что колышутся надо мною, такая хрупкая и легкая, как дыхание человека в мороз.
Я помню, что жили мы в мире, где было так мало цвета. Белыми были: снег, кости китов, лица людей. Черными были: море, земля под снегом, волосы и шкуры. Зелеными были: трава, ягель и глаза человека-пса. Красной была только кровь.
Моя история началась с пира.
Его приближение почуяли наши собаки: они раздували тонкие черные ноздри и жадно глотали запах. Младший из моих братьев прижал ладонь к земле: тогда стояло лето и была видна земля. Он сказал:
– Что-то огромное потрясло землю и океан.
Отец послушал его, и мы отправились в путь. Мы шли целый день, но наконец пришли к месту пира, где увидели две семьи наших соседей, их санки и их собак. Огромная туша синего кита высилась над нами. Должно быть, три дня назад, когда бушевал шторм, он случайно выбросился на берег.
Пьяными были собаки, обезумевшими птицы, шальными люди.
Я никогда прежде не видела столько людей, как во время того пира. Мы выдолбили дверь в чрево кита, и жили там, и жгли костры, и жарили его изнутри. Нужно было только поднять руку, чтобы срезать печеное мясо. Китовый жир мы наливали в чаши и лежали возле них, глядя на то, какие тени пляшут на внутренностях.
Нас было много, три семьи. Мы знали друг друга, но младшие, такие, как я, не называли своего имени. Меня называли по имени отца: дочь Ангуты.
Со временем мы проделали в ките множество ходов и жили в нем несколько месяцев. Это было самое счастливое время моей жизни, хоть и закончилось оно горем, потому что там умерла моя мать. Обнажившееся сердце кита долго висело над нами, и в конце концов жилы и вены, на которых оно держалось, истончились, оно оторвалось и раздавило ее. Мы погрузили ее тело в сани и отволокли подальше от стоянки-кита. Там мы завалили мать камнями, разделили над ее могилой кусок оленьего мяса, и каждый из нас забрал с кургана по маленькому камушку: то были наши тени, которые не следовало оставлять рядом с мертвецом.
На обратном пути мы остановились возле хрусткой кромки моря и побросали камушки в него. Так нас никто не найдет. Мой камень – белый и легкий – не хотел сперва тонуть, и братья покосились на меня. Но потом он пропал из виду, и вода снова стала холодной, черной и гладкой.
Когда мы вернулись, оказалось, что соседи проделали в ките еще несколько ходов и помещений, а также разделали сердце и по кускам зажарили его на кострах.
Нам предложили, и мы ели, и я ела тоже, хоть и горевала о матери. Сердце было такое огромное, что мы лежали возле него три дня подряд, пока оно не закончилось. Смотрели, как мечутся тени по внутренностям кита, и рассказывали друг другу сказки. Так рассказывали мы о Катуаке, что сошел с ума, отведав человеческого мяса. Про девушку, которая стала женой птицы-глупыша и рожала птенцов и человеческих детей пополам. Про зайца, добывшего плененное солнце.
Последним заговорил старый шаман. У него все зубы на верхней челюсти были ровные и белые, а на нижней их не было совсем. Он мелко нарезал мясо ножом и глотал не жуя. Он говорил, так всегда случается со скелетами: нижняя челюсть отпадает, ее утаскивают песцы или птицы, а верхняя остается. А ведь любой человек немного умирает, чтобы стать шаманом.
Он должен был рассказать сказку, но он, на мою беду, рассказал быль:
– В глубинах океана живет прозрачная рыба, сквозь которую можно смотреть на солнце, когда оно в зените, и на снег, который отражает свет солнца, – и в глазах не потемнеет. Ею можно поймать столько солнечного света, что она потом легко разведет огонь прямо на снегу. Ее так и называют – рыба-солнце. Но главное в ней другое. Тот, кто отведает ее сырой до заката, узнает великую истину, которой прежде не знавал никто, но заплатит за это великую цену.
– Зачем ты рассказываешь такую сказку? – спросил отец и прикрыл глаза, чтобы не видеть теней на плоти кита. – Она не развеселит и не утешит. Она только разбередит душу.
Мужчины затеяли долгий спор о том, каковы должны быть сказки, а я закрыла глаза и постаралась уснуть.
И снилась мне прозрачная рыба.
Время шло. Мы стали толстыми и медлительными, и даже собаки наши округлились и повеселели. Но кит утончался, и однажды нож моего отца прорезал его кожу насквозь. В прореху скользнули холод и солнечный свет. Отец нахмурился и махнул мне, чтобы я зашила дыру нитками, сделанными из жил. Я так и сделала, но на следующий день нож нашего соседа проткнул другой бок кита.
Мы поняли, что пир заканчивается.
Мы принялись за работу: отделили оставшееся мясо, выдолбили и разделили кожу, чтобы как следует обработать и сделать из нее лодку. От кита остался только остов, но даже кости его мы разделили. Из них мы делали гарпуны для рыбы, стойки для юрт и полозья для саней.
Наконец с китом было покончено. Мы потерлись носами с соседями и уговорились встретиться через год. На прощание сосед сказал отцу:
– Моему младшему сыну скоро будет нужна жена, Ангута. Через год он станет мужчиной, и, может быть, ты согласишься отдать ему свою дочь.
– Посмотрим, – ворчливо ответил отец. Братья мои еще не женились, и всю женскую работу могла выполнять только я, потому он не хотел отдавать меня до того, как получит себе невесток. Но у этих соседей не было дочерей подходящего возраста, которых они могли бы сменять на меня.
Мы долго смотрели, как соседи превращаются в черные точки на горизонте, потом и сами снялись с места.
Мы долго ехали, пока
