Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер
Эля подозревала, что жестокость призванных ею алмасты не обойдет стороной и подруг, совсем невинных жертв. Но она все же молилась им, девам из глубин: «Не троньте женщин, отпустите и Ясмину, никто не заслужил смерти. Вы не монстры. Дайте им в этом убедиться».
Большое тело нависло над ней, сильные руки подняли и прижали к мягкой груди. Эля вдохнула: запахло пылью и кожным салом, кровью и пещерной сыростью. Тепло подействовало на измученную Элю успокаивающе, она приложила голову к мохнатому плечу – и уснула.
Проснувшись после долгого лихорадочного сна, Эля обнаружила себя в пещере. А кругом – одни звероподобные монстры.
Эля выжила. Это первое, что она поняла, – и руки остались при ней, и ноги. Однако она была нагая – хотя к ранам на коленях прилипли листы неизвестных растений, а на животе лежал камень. Эля спохватилась, желая прикрыться, но заметила: волосы ее, распущенные и вычесанные, лежали, прикрывая грудь до нижних ребер.
Привыкшие к полутьме глаза уперлись в пещерный свод наверху. Света совсем немного – но различимы и камень, и местами струящаяся по нему влага, и мох, который служил Эле гостевой кроватью.
Она осмотрелась, чтобы найти хозяев этой пещеры, – но наткнулась лишь на проход в самом углу «комнаты», где ее оставили лежать, как для жертвоприношения. Эля дрожащими руками столкнула камень, и тот с грохотом свалился на пол. Звук оказался слишком громким, но никто не пришел. Она поднялась, осваиваясь на трясущихся ногах, и побрела к выходу, из которого и сочился спасительный свет.
За небольшим проходом Элю ждал причудливый новый мир: пещерный город народа алмасты. Когда она вышла – через дыры в камнях большое пространство освещали каскады солнечных лучей, – неведомое существо издало рев и тяжелым бегом кинулось к ней.
Эля закричала, прикрыв лицо руками. Существо остановилось рядом, большущей лапой прикоснулось к Элиной голове. Любопытство взяло верх: медленно раздвинув ладони, Эля глянула через них, как в щелочку, чтобы рассмотреть алмасты поближе.
Перед Элей стояла женщина с добрым взглядом – почти в два раза выше ее самой, вся покрытая шерстью. Лицо – грубовато-смуглое, с большими губами и широким носом. Из-за сильно нависших над глазами бровей она казалась похожей на первобытных людей из учебника. Отвисшие груди – единственное место без шерсти, но алмасты прикрывала их длинными рыжевато-коричневыми волосами. Примерно так же нарядили Элю – в ее же волосы.
Алмасты издала нечленораздельный звук. Эля не поняла ее – и лишь покачала головой, опустив руки. Страх тоже отступил. Тогда алмасты показала, как что-то кладет рукой в рот, а потом погладила живот – так Эля поняла вопрос: «Ты голодная?»
И она почувствовала усталость и жажду единовременно, будто вспоминая, как должно работать тело. Потому активно закивала. Алмасты прогудела радостное согласие и побрела обратно, подзывая гостью за собой. Она двигалась причудливо – таскала ноги, почти не поднимая, но при этом переставляла их очень быстро. За широким шагом Эля еле-еле успела – и в следующей «комнате» ей открылось большое, шумное общее пространство.
Эта часть пещеры выглядела как комната для матерей с детьми. Маленькие алмасты ползали по горкам камней, которые их, похоже, развлекали, пока их родительницы занимались своими делами. В одно мгновение Эля не смогла рассмотреть всех в пещере, но говор между ними почти жужжал. Знакомая алмасты, которую Эля про себя называла Хозяйкой, усадила ее на плоский камень и вручила глиняную чашу с ароматной похлебкой. Рядом сидел детеныш с такой же чашей, и ему еды налили примерно столько же. Эля задумчиво хмыкнула. Может, ее спасли, потому что приняли за подростка? И, недолго думая, накинулась на похлебку как бешеная – она не знала, сколько проспала.
Следующим днем Эля почти освоилась и даже любопытствовала сама – бродила в каждом закутке, подсознательно ища выход. Алмасты внутри гор облюбовали собственный пещерный рай со своим языком, своими устоями и даже своими художествами – на пещерных стенах зарисовки будто рассказывали о встречах с непрошеными гостями. И люди были изображены здесь монстрами – со стрелами, огнем, копьями. Алмасты же защищали своих детей объятиями длинных волос – видимо, это символ любви.
Раненая алмасты – та, что спасла Элю, – ревела от боли на всю пещеру, но никто не знал, как ее вылечить. В благодарность за спасение от похитителей Эля жестами постаралась объяснить, что изучала медицину и может быть полезной для них всех. Раны они закладывали растениями, но это не помогало с пулей, застрявшей в тканях могучей груди. Эля показала полезность чистой кипяченой воды, а из своей давно снятой одежды сделала тряпки для местной знахарки. Когда пулю извлекли, сильный организм пошел на поправку.
Так Эля начала привыкать.
Хозяйка очень помогла Эле освоиться, но языковой барьер не позволял унять все тревоги. Каждую минуту между открытиями особенностей жизни незнакомого народа Эля возвращалась к ужасающим воспоминаниям о том, что произошло на скале. Думала о подругах. И безумно надеялась, что они выжили и ищут ее…
Эля легко существовала в мире трехметровых существ, которые уже не пугали своими внушительными размерами. Среди них ей было спокойно – самцов алмасты как будто бы не существовало вовсе. Женщины же пели, плели корзинки для еды, выходили ночами из пещер на охоту, готовили, ели, дремали, учили бесполых детей каким-то простейшим знаниям (и Эля старалась учиться вместе с ними). При всех человеческих отличиях ни одна алмасты не обидела Элю за то, что она чужая. Зато каждая стала ей названой сестрой.
Из крайней пещеры открывался прямой вид на Эльбрус – туда Хозяйка привела Элю, когда начала ей доверять (так Эле казалось, по крайней мере). Эти безлюдные горы принадлежали эльбрусским девам, проживающим здесь наверняка уже тысячи лет. От красоты двух заснеженных вершин Эля заплакала – настолько ее переполнили чувства. Ей не было холодно, хотя она так и ходила, как родилась; а дома даже летом она стремилась впрыгнуть в носки и выключить кондиционер.
Считать дни стало совсем тяжело, но за Элей так никто не пришел. Она нашла занятие и старалась помогать своими слабыми руками – однако все равно считала себя нахлебницей за общей каменной скамьей.
