Лес заблудших душ - Дин Кунц
Она держится так, чтобы стол оставался между ними, пока он достаёт из ящика рычажный штопор. Дом ему знаком так, словно он уже давно здесь живёт.
— Не закрывайся, — говорит он. — Узнай меня получше. Во мне есть достойные качества. Ты ещё переменишься. Я это знаю.
— Ты думаешь, я убила Белдена Бида. Тогда почему же, по-твоему, я не убью тебя?
Тихо рассмеявшись, он снимает с горлышка фольгу.
— Ты меня не пугаешь, дорогуша. Я думаю, Белден вёл себя как Белден, а ты защищалась. Настоящего убийства в тебе нет.
— Если это была самозащита, зачем же я выкопала такую чёртову яму и закопала его в ней?
— Ну, это уж точно часть нашего разговора за ужином. Мне страсть как интересно услышать твою историю.
Он вынимает пробку и вдыхает аромат из горлышка бутылки. Наливает немного на пробу, вращает вино в бокале, улыбаясь Виде поверх края. Пробует каберне, остаётся доволен и разливает по полной порции.
— Пить ты будешь один, — говорит она.
Он подталкивает её бокал по столу; на поверхности вина дрожит тонкий блик света. Бокал останавливается у её тарелки.
— Давай немного посидим, насладимся перед ужином.
Когда он устраивается на стуле и отпивает каберне, она стоит, прислонившись спиной к мойке, и наблюдает за ним.
— Была одна прелестная женщина, — говорит он, глядя в вино, как в чашу памяти. — Внутри не такая прелестная, как снаружи. Немножко снобка, очень гордая — поверхностная особа, к моему сожалению, — но красотка редкостная. И вот случилось ужасное. Ей отрезало большой и указательный палец на правой руке.
Он поднимает глаза на Виду.
— Эй, дорогуша, прости. О чём я вообще думаю? История хорошая, поучительная такая притча, но для ужина не годится.
Вида молчит.
— Ну ладно, раз тебе любопытно. А под конец это вообще вдохновляющая история. Обнадёживающая. Эта женщина считала себя совершенной. И правда была совершенной красавицей. Но когда лишилась этих пальцев, пришла в отчаяние, в страшную депрессию. Лицо и тело у неё остались нетронутыми, такими же исключительными, как прежде, а она чувствовала себя изуродованной. Её представление о самой себе рухнуло. Та гордость, о которой я говорил, исчезла. Она больше не держалась высокомерно, не язвила. Но когда поняла, что её всё ещё хотят, всё ещё очень ценят, когда поняла, что на свете есть заботливые мужчины, способные судить о женщине в целом и не замечать небольшого уродства тут или там, она была глубоко благодарна за то, что потеряла не больше пальцев и не всю руку целиком, и эта благодарность сделала её страстной. Она отдавала всё, пока оставалась желанной.
Мучить Виду таким образом доставляет ему удовольствие. Хитрость в том, чтобы позволить ему играть в его психологические игры, пока она ловко ведёт свою. Если слишком упорно ему противиться, с убийственным презрением, он прибегнет к насилию, с которым она, возможно, не сумеет справиться. С другой стороны, если уступит слишком быстро, он заподозрит, что её покорность — лишь уловка, чтобы побудить его ослабить бдительность. Интуиция подсказывает ей: он рассчитывает ломать её не сразу и предвкушает, как нанесёт ей одну за другой трещины по самоуважению и духу. Чтобы поставить Дикона в уязвимое положение, она должна очень медленно гнуться под его запугиванием, пока он не уверится, что в конце концов она капитулирует, но с ровно таким сопротивлением, чтобы завоевание оставалось волнующим.
— Если мне придётся слушать эту хрень, — говорит она, — без каберне не обойтись.
Она садится напротив него и берёт бокал, который он ей налил.
Он улыбается и поднимает свой бокал в тосте.
— За Белдена Бида. Он бы изумился, узнав, что стал сводником.
— Единственное, чем он стал, — это мертвецом.
— Тише, тише. Я не приму твоего признания.
— Это было не признание, а просто факт.
— Последнее, чего я хочу, — это чтобы ты оказалась в тюрьме, а не подо мной.
— Не будет ни того ни другого.
— Тогда у тебя остаётся только один вариант: я мёртв.
Она поднимает бокал.
— За это и выпьем.
— Ты сколько в себе? Метр шестьдесят два, шестьдесят пять? Кило пятьдесят?
— У меня нет весов.
— Я жму лёжа втрое больше твоего веса.
— От таких нагрузок у тебя может случиться инфаркт.
— От жима тебя у меня и правда может случиться инфаркт — до того ты хороша. Я рискну.
— По-твоему, так ухаживают за дамой?
— Начнёшь вести себя как дама — и я заговорю по-другому.
Она делает один, второй, третий глоток вина, потому что знает, как он это истолкует.
— Ты женат?
— Когда-то был, четырнадцать лет назад.
— Она одумалась?
— Взяла и померла у меня.
— Думаю, не от рака.
— А почему не от него?
— По тому, как ты это сказал.
— И как же я это сказал?
— Будто: «Ну да, бывает всякое дерьмо».
— А так оно почти каждый день и бывает.
— Она с лестницы свалилась?
— Ты меня забавляешь.
— Я не старалась.
— Этот наркоман, Лайл Сассман, вломился в дом, когда Таня была одна. Изнасиловал её, забил насмерть молотком, украл немного денег.
— Вы его поймали?
— На следующий день.
— Хорошая работа полиции.
— Камера домашнего наблюдения дала нам чёткую картинку.
— Он сам получил пулю при задержании?
— Мы нашли его в лесу, где он жил в палатке. К тому времени он уже покончил с собой.
— Повесился на ветке? Сбросился со скалы? Поджёг себя?
— Коронер сказал, что, вероятнее всего, передозировка.
— «Вероятнее всего». Не слишком-то определённо для коронера.
— Сассман был бездомным наркоманом с длинным списком мелких краж за душой, без известной родни. Самое что ни на есть пустое место. На месте были героин, шприц, маленький набор для варки. В таком случае закон не требует токсикологии.
Она снова прибегает к вину, а потом говорит:
— Значит, ты не сказал ему, что у тебя в доме есть камера.
Он отпивает вина, ставит бокал и подаётся вперёд, положив на стол свои мускулистые руки.
— А ты и правда меня веселишь.
— Сколько Сассману заплатили за то, чтобы изнасиловать и убить её?
— Сто авансом,
