Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский
Точно так же она прятала взгляд, когда скрывала, что ей вот-вот станет негде жить. И сейчас прятала его ровно тем же манером. «Плохой сон» был такой же выдумкой. Что-то случилось ночью. Что-то, о чём она решила молчать.
Я не стал ловить её на лжи при всех. Но мысленно переклеил бирку «Ксюша» на красную доску и решил, что доберусь до правды до конца дня. Так или иначе.
Денисов явился минута в минуту, свежий, выбритый, в отглаженном халате, рядом с измученной Ксюшей особенно бодрый. Он успел заразиться общим азартом последних дней и рвался в бой.
— Так, бойцы, по местам, — я хлопнул в ладоши. — Два миллиона на ремонт сами себя не заработают. Открываемся, работаем. Денисов, берёшь несложное, я страхую и веду тяжёлых, как обычно. Ксюша, карточки. Поехали!
Первым ко мне на стол попал зеркальный хамелеон, и хозяин его, нервный молодой человек, с порога объявил, что зверь «сломался».
— Понимаете, он же подстраивается под фон, в этом весь смысл породы, — частил хозяин, пока я доставал зверька из переноски. — А он застрял. Сидит вторые сутки красный в клетку, как плед, и не меняется. Я его на белое сажаю — красный в клетку. На зелёное — красный в клетку. Сломался совсем!
Хамелеон и впрямь был хорош: ровная красно-чёрная клетка по всему телу, аккуратная, точно с шотландского пледа. Я прощупал зверьку шею вдоль эфирных желёз, отвечающих за смену окраски, и нашёл то, что искал, на третьей секунде. Под пальцем у основания черепа сидел тугой спазм, железа зажалась намертво и держала один-единственный узор.
— Не сломался, — я начал мягкий круговой массаж по железе. — Испугался. Громкий звук был? Хлопок, грохот?
— Так… петарду под окном взорвали позавчера, я аж подскочил, — припомнил хозяин. — А он на пледе сидел в тот момент. На шотландском.
— Вот и весь диагноз, — я разминал железу и чувствовал, как спазм поддаётся. — Испугался хлопка, железа от стресса зажалась и зафиксировала ту расцветку, что была на нём в момент испуга. Узор пледа. Сейчас отпустим.
Спазм ушёл из-под пальцев, железа дрогнула, и хамелеон на ладони поплыл цветом: клетка размылась, побежала волнами и сменилась ровным серым, под цвет стола. Хозяин охнул.
В этот момент за спиной у меня раздался грохот: Ксюша уронила лоток с инструментами, и пинцеты с зажимами раскатились по полу. Она бросилась их собирать, бормоча извинения, и руки у неё заметно дрожали.
Я не обернулся, но отметил.
Денисову я отдал каменную черепаху с переросшим эфирным клювом, и отдал нарочно: случай аккуратный, на твёрдую руку и глазомер, как раз чтобы он показал себя. Древняя, невозмутимая, как валун, черепаха отрастила роговой клюв сверх меры, и теперь он мешал ей есть, загибаясь внутрь.
Денисов работал эфирным напильником, спокойно и сосредоточенно, снимая лишний рог тонкими движениями, по чуть-чуть, сверяясь с контуром. Не суетился и держал черепаху уверенно.
Я краем глаза держал каждое его движение и про себя ставил галочки: угол правильный, нажим дозированный, вовремя остановился, не сточив лишнего. Растёт парень. Месяц назад я бы не доверил ему и стрижку когтей без присмотра, а сейчас спокойно отдал клюв.
А вот краем другого глаза я следил за Ксюшей, и то, что я видел, мне не нравилось. Она сидела за стойкой, привалившись к ней, и смотрела в одну точку перед собой пустым, остановившимся взглядом.
Журнал лежал перед ней раскрытым, ручка валялась рядом, а Ксюша не писала и не двигалась, залипла, глядя в пространство. Когда следующий хозяин подошёл к стойке записаться на повторный приём, она вздрогнула и уставилась на него так, будто он возник из воздуха.
Этого было достаточно. Гиперответственная Ксюша, помнившая клички всех пациентов и даты всех прививок, сейчас не могла записать в журнал одного-единственного человека.
Перед тем как вызвать третьего пациента, я остановил приём и подошёл к стойке.
— Ксюша, — я говорил негромко, но так, что она поняла: спорить бесполезно. — Идёшь в стационар. Ложишься и спишь. Это не просьба, это назначение врача.
— Что? — она вскинулась. — Михаил Алексеевич, нет, я в порядке. А кто карточки будет вести? У нас запись плотная, я не могу…
— Можешь. И будешь, — я мягко, но твёрдо развернул её в сторону стационара. — Ты сейчас работаешь хуже, чем спишь. От тебя на стойке толку, как от меня без кофе. Иди отлежись, это приказ.
— Но карточки…
— Карточки, — я повернулся к Сане, который с интересом наблюдал за сценой. — Шестаков. Надевай халат и бейдж. С этой минуты ты администратор и лицо клиники. Веди журнал, записывай, встречай. Да поможет нам эфир.
Саня вытаращил глаза и расплылся.
— Серьёзно? Я? Лицо? — он уже тянулся к халату. — Так я ж говорил, у меня к этому талант! Ксюх, иди дрыхни, я тут всё разрулю, не переживай.
Ксюша посмотрела на нас обоих, поняла, что сопротивление бесполезно, и, ссутулившись, побрела в стационар. Через минуту оттуда не доносилось ни звука: она уснула, едва коснувшись раскладушки.
Я подозвал Саню с Денисовым ближе, к стойке, и понизил голос.
— Так. Пока её нет, обсудим. Что с ней происходит, по-вашему?
— Это ненормально, — сразу сказал Денисов, серьёзнея. — Я её недолго знаю, но даже я вижу. Она же гиперответственная, до невозможности. За всё переживает, всех помнит. И вдруг отрубается на ходу, лоток роняет, в стенку смотрит. Так не от одной бессонной ночи бывает. Тут либо заболела, либо напугалась сильно.
— Зуб даю, дело не в бессоннице, — Саня говорил уверенно, прилаживая новый бейдж. — Я Ксюху знаю. Она кремень, хоть и неуклюжая. Помнишь, Мих, когда мы химеру сшивали, кровищи было по локоть, а она хоть бы хны, инструмент подавала и не моргала. А тут трясётся вся, как осиновый лист, и врёт, что приснилось. Не-е. Её что-то напугало. По-настоящему.
— Вот и я о том же, — я кивнул. Их наблюдения совпали с моими до точки, и от этого тревога только окрепла. — Запугать Ксюшу — это надо постараться. Ладно. Проснётся, отдохнёт — поговорю с ней по-человечески, без вас, и вытащу, что случилось. А
