Сталинград - Павел Смолин
Вокруг элеватора всё было перепахано. Земля, битый бетон, воронка на воронке, и повсюду — я насчитал за минуту четыре — стояли сгоревшие танки. Немецкие.
Наши здесь засели крепко.
— Ну, — проводник поправил лямку. — Дальше бегом, тут нас почти видно.
Внутрь мы попали через пролом в цоколе. Дышать здесь было нечем. Сладковатый густой дым не поднимался, а стоял слоями; ело глаза, першило в горле. Через три минуты я закашлялся так, что не мог говорить.
Здесь было темно и одновременно светло. Через проломы в стенах и перекрытиях бил утренний свет. Лучи стояли в дыму столбами, между ними лежала непроглядная чернота.
И главное: здесь не было комнат. Всё, что помогло пережить последнюю неделю, — дверь, косяк, петли, метр от створа, мёртвый угол — не работало. Только галереи, площадки, переходы, бетонные лестницы без перил и колоссальные пустоты внутри силосов, куда можно упасть и лететь довольно долго.
Здесь воевали по вертикали, а я очень не люблю вертикали.
Командовал в элеваторе почему-то моряк. Он был в бушлате поверх тельняшки, чёрный от дыма, с обмотанной тряпкой головой, и звания я у него не разглядел — да он его, кажется, и сам уже не помнил.
— Патроны? — спросил он вместо приветствия.
— Четыре ящика. И гранаты. И вода.
— Вода⁈
Он уставился на канистры, потом на меня. Молча снял с головы тряпку, вытер лицо — без эффекта — и сказал куда-то в сторону:
— Мужики, воду принесли!
Из темноты стали появляться люди. Их было немного, гораздо меньше, чем я ожидал. Чёрные, обгорелые, с треснувшими губами. Они не бросились к канистрам и не толкались. Они подходили по одному, каждому наливали в крышку — в крышку, не в кружку — и человек выпивал и отходил.
Митька смотрел на это круглыми глазами.
— А чего они… — начал он.
— Молчи, — оборвал его я.
Моряка звали Гнатенко. На обстановку у него нашлось две минуты.
— Немец внизу, немец сверху. Внизу — в первом ярусе, с южной стороны, вон там, слышишь? Сверху — на галерее, они туда позавчера залезли, мы их оттуда сбили, а вчера они опять залезли. Между нами — четвёртый ярус, там наши. Воды нет. Жратвы нет. Патроны кончились час назад, теперь есть, спасибо.
— Сколько вас?
Гнатенко посмотрел на меня.
— Хватит, — ответил он.
Я не стал переспрашивать.
— Ваши остаются? — спросил он.
Тут я замялся. Приказ был — доставить и вернуться. Про «остаться» в нём ничего не говорилось.
— Мы доставили, — ответил я. — Приказано вернуться.
— Так возвращайтесь. Только не сейчас. Сейчас светло. Днём отсюда не выйдешь.
Я пошёл расставлять своих по позициям.
* * *
Немцы полезли часов в девять. Они шли снизу, с южной стороны, по бетонной лестнице, которая поднималась от первого яруса ко второму широкими маршами. Лестница простреливалась сверху — с площадки, где сидели моряки с пулемётом — и немцы это знали, поэтому не бежали, а работали: подавляли площадку огнём, кидали гранаты вслепую, на подъём, и лезли под разрывами.
Граната, брошенная вверх, возвращается — такая вот здесь была особенность. Не всегда, но достаточно часто, чтобы это перестало быть теорией. Немец кидал снизу, граната стукалась о ступень или о бетонную балку и падала обратно, к нему же, и он орал, панически залегая куда придётся.
А наши гранаты, брошенные вниз, обратно к нам не возвращались.
— Гранаты вниз! — заорал я своим. — Только вниз! Вверх не кидать!
Это оказалось самым полезным, что я сказал за весь тот день. Мы держали второй марш вчетвером: я, Тюрин, один из моряков и Грачёв, который вцепился в винтовку и стрелял вниз, в дым, по вспышкам и, возможно, попадал.
Немец вылез из-за поворота марша в трёх метрах — снизу вверх, лицом ко мне — и я успел подарить ему заряд картечи из обреза.
После выстрела лестница стала колоколом. Отражённое бетоном эхо мощно ударило по черепу, и пару секунд я не понимал, где верх, а где низ. Тюрин схватил меня за шиворот и оттащил на площадку. Я убрал обрез и взялся за трёхлинейку, как все нормальные люди.
К полудню пришла жажда. Мы принесли две канистры на весь гарнизон, и они кончились к обеду. В горящем зерне, в дыму, в бетонной коробке, где температура была как в бане, человек теряет воду с каждым выдохом. Губы у всех потрескались и кровили. Разговаривать было больно.
Про воду я вспоминал каждые сорок секунд. Пятьдесят пять лет жизни, тридцать лет службы, командировки в места, где она была роскошью, ничего не меняли. Тело двадцатилетнее — требует. Голова умеет только считать.
— Витёк, — прохрипел Митька. — А Волга-то где?
— Километра два, — я показал подбородком на восток.
— Так это ж рядом!
— Ага, — согласился я. — Два километра через Сталинград, с открытыми местами, где на каждом шагу по роте немцев.
Митька решил потерпеть. Один из моряков к вечеру всё же пошёл. С четырьмя флягами. Вернулся с тремя — четвёртую пробило. Ему налили первому, и он отказался: из Волги напился.
Сафонов сидел у стены на площадке третьего яруса, привалившись к бетону, и сворачивал самокрутку — руки у него дрожали от усталости, табак сыпался мимо, он ругался и начинал заново.
— Товарищ ефрейтор, — сказал он мне. — Прикурить не будет?
— Сейчас найду.
Я потянулся за трофейной зажигалкой, и в этот момент за спиной ударило, а по площадке хлестнуло бетонной крошкой. Когда я поднял взгляд, Сафонов сидел так же, привалившись, только самокрутка лежала у него на коленях, целая и уже свёрнутая.
Осколок. Один. Прилетевший через пролом с той стороны, откуда никто не стрелял последние два часа. Я взял его самокрутку, посидел с ней в руках и убрал в карман, потому что бросать было жалко, а курить я не курю.
Первый из моих.
Я запомнил, что он попросил прикурить, а я не успел.
Вечером Гнатенко собрал у себя всех, кто был за старшего. Нас набралось семеро, включая меня, и я оказался единственным, кто не имел к этому гарнизону никакого отношения.
— Так, — Гнатенко разложил на ящике огрызок карты. — Слушайте обстановку. Первый ярус мы потеряли целиком. На верхней галерее — сами знаете. Между ними, на третьем и четвёртом, сидим мы. Воды нет, патронов мало,
