Сталинград - Павел Смолин
Он снова склонился к шву.
— Одно скажу. Как война кончится — я первым делом баню натоплю. Вот прям как приеду. И буду топить, пока весь до бела не отмоюсь. Приходите — всех пущу, даже Митьку.
— А чего это «даже»⁈ — обиделся рыжий.
— А то я тебя не знаю. Ты ж с сидором в парилку полезешь, чтоб не украли.
Митька обиделся минуты на полторы.
После привала мы шли уже нормально, потому что новички научились на горьком опыте — с разрывом, глядя по секторам, тихо. Гаврилова я поставил замыкающим — раненому легче идти последним, никто не подгоняет, — и приставил к нему Дурова, который за всю дорогу так и не сказал ни слова и раз в две минуты трогал нагрудный карман.
Курган мы увидели во второй половине дня. Издали он был ни на что не похож. Длинный пологий бугор над городом, а на нём ничего. Ни домов, ни деревьев, ни травы. Голая бурая земля в ямах и наростах, будто её долго и без всякого интереса перепахивали.
Я поднял бинокль. Земля шевелилась. То есть не земля, конечно, — по ней двигались люди, мелкие, как насекомые, но с такого расстояния казалось: шевелится сама поверхность.
— Витёк, — Митька смотрел из-под ладони. — А чего там такое серое? Вон, полосами.
Я подкрутил колёсико.
— Это не серое, — я опустил бинокль. — Это шинели.
Митька долго молчал.
— Много, — выдал он наконец.
— Много, — согласился я и убрал бинокль. — Отделение, слушай сюда. Здесь мы будем воевать по-другому, и я вам сейчас скажу, как. Юра, доставай карандаш.
— Уже.
— Значит, так. Дома тут нет. Углов тут нет. Дверей тоже нет. Всё, чему я вас учил, здесь не работает.
Пашка-маленький поднял руку, как в школе.
— А что работает?
Хороший вопрос. Правильный вопрос.
— Лопата. Как под Верденом.
Глава 10
Курган оказался не горой и даже не холмом в том смысле. Просто высокое место. Длинная бурая спина, вылизанная до голяка, без единого куста, без травы, без забора — ничего, что торчало бы выше колена, тут уже не росло и не стояло. Земля была цвета старой мешковины и вся в оспинах, и оспины лежали не как попало, а гуще к вершине, потому что к вершине всё и стреляло.
Мы стояли на восточном скате, спиной к городу.
Слева, шагах в трёхстах, скат обрывался в овраг — сухой, глубокий, с осыпавшимися краями. По дну оврага была натоптана тропа, и по ней в обе стороны ходили люди, согнувшись. Справа шло ровное открытое поле, поднимавшееся к гребню, и на этом поле не было ничего вообще. Совсем ничего. Тот, кто пойдёт направо, будет идти по столу.
За спиной, внизу, лежал Сталинград, а над головой и левее, на самой макушке, стояли два водонапорных бака. Огромные. Круглые. Битые артой до дырок и всё равно огромные — единственное, что на этой высоте было выше человека, и видно их было, надо полагать, из Астрахани.
— Синицын.
— Я!
— Видишь баки?
— Ну.
— Туда не ходим. Никто. Никогда.
— Так там же…
— Там же, — согласился я. — И котелки, и брезент, и наверняка ещё что-нибудь. Это — главный ориентир в округе. По нему пристреляно всё, что вообще способно стрелять, с обеих сторон. В сами баки не целятся, в них незачем. От них отмеряют. Двести правее бака. Сто пятьдесят левее. Понял?
Синицын подумал и уважительно ответил:
— Хитро. Спасибо, товарищ ефрейтор.
— Брезент можешь взять внизу, у сапёров. Скажешь, я послал.
Он просиял и исчез, а я пошёл трассировать.
Линию я вынес на сорок шагов ниже перегиба.
Не на гребне — на гребне человека видно за километр, потому что за ним пустое небо и силуэт читается раньше, чем ты успеешь про него подумать. И не совсем внизу, потому что снизу не видно того, ради чего тут вообще сидят.
Сорок шагов ниже. Оттуда работает наблюдение через перегиб, и оттуда же от прямого огня закрывает сам скат — а от навесного не закрывает ничего, и над этим нам придется поработать.
Колышков не было, поэтому я шёл и через каждые восемь шагов бил каблуком по земле, оставляя рубец.
— Здесь. Здесь. Здесь.
Грачёв шёл следом со своей бумажкой.
— Вить, а зачем восемь? Я думал, ячейки в шести ставят.
— Ставят и в шести. Только по нам будут класть мины. В шести шагах она накрывает двоих, а в восьми — одного.
Он записал.
— А потом соединять?
— Потом соединять. Ячейки — это чтоб к вечеру каждый уже сидел в земле. Траншея — это чтоб через неделю можно было ходить не ползком. Сразу траншею копают только в кино.
Ход сообщения я протянул к оврагу, наискось, потому что прямой — это тоже коридор, только твой. Отхожее место назначил за перегибом, ниже по скату и в стороне от воды, и объяснил, почему именно там, ровно одной фразой, потому что во второй фразе никто не нуждался.
Всё это заняло минут двадцать. Я делал это не в первый раз в жизни. Я делал это, наверное, в сотый — на полигонах, с указкой, с курсантами, с макетами и с методичкой, из которой сам же половину и написал.
Разница обнаружилась через час.
Лопат было пять. Пять больших сапёрных на четырнадцать человек, плюс три малых, плюс Тюрин, у которого в вещмешке нашлась короткая совковая с обрезанным черенком, происхождение которой он объяснять не стал.
Я поставил задачу к темноте выйти на полный профиль. Полный профиль — это метр десять глубины, чтоб стоя. Это, если считать по-честному, полтора-два куба грунта на человека. Я знал эту цифру наизусть двадцать лет.
Что я знал плохо — так это сколько полтора куба весят в ладонях у человека, который третьи сутки ест сухари и пьёт по фляге в день. К четырём часам стало ясно, что до темноты позиции у нас не будет. Ерёмин и Тюрин ушли вперёд на полкорпуса, Бартош шёл ровно, а остальные встали. Не отказались — просто встали. Пашка-большой махал так же часто, как утром, и выбрасывал вчетверо меньше. Кабаков сидел на бруствере и
