Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский
Заикания не было ни на одном слове.
— Вы понимаете, что это значит для вашей работы? — спросил я.
— Понимаю. Это значит, что работы не будет. Будет тетрадь.
Он поправил очки.
— Мне всё равно интересно, — продолжил Гадицкий. — Мне, если честно, даже интереснее так. Когда никому не надо отчитываться, можно долго смотреть.
Я сел напротив.
— Мне тоже интересно, что там у неё внутри, — сказал я. — Сам я туда не залезу, у меня нет прибора и нет вашей головы.
— Значит, вместе? — спросил он.
Я выдохнул — теперь, он на моей стороне.
— Тайно, здесь и вместе, — сказал я. — Третьего в это не берём.
Он кивнул и полез за блокнотом, ему надо было немедленно что-то записать.
— С чего начнём? — спросил он.
— С серии из трёх, в динамике, — сказал я. — Как вы и просили.
Он записал, поднял голову, и по лицу было видно, что серия из трёх для него важнее всего, что произошло за день, включая хорька.
Дальше начиналась вторая половина разговора, и её я обдумывал с той минуты, как дверь закрылась за юристом.
К четвергу у Комаровой соберётся три бумаги. Жалоба владельца, требование с нотариальной доверенностью и две фотографии с телефона человека в костюме. У меня против этого были журналы, папки Денисова и договор передержки, и всё это било ровно в ту же плоскость, бумага на бумагу. А там выигрывает тот, у кого выше подпись.
А вот отчёт института, другая плоскость. Замкнутая магистраль, двадцать два летальных исхода в закрытой таблице и двадцать третий живой, описанный сторонним специалистом с датой, адресом и фамилией. Этого нельзя оспорить бумагой, потому что это не бумага, это факт, за который отвечает не клиника на окраине, а институт Владимира Константиновича.
К четвергу отчёт не выйдет. Отчёты так быстро не пишутся и тем более не публикуются. Но он выйдет потом, и после него любая история про самоуправство маленькой клиники будет читаться иначе.
— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Теперь про то, что вы всё-таки напишете.
— Про двадцать эфирограмм, — сказал он.
— Про хорька, — сказал я. — И замкнутую магистраль. Двадцать три наблюдения в таблице Владимира Константиновича, и двадцать третье живое. Вы это видели своими глазами, вели с прибором, и вы можете описать по шагам.
— Я и собирался, — сказал он.
— Опишите подробно. С датой, с адресом клиники и с моей фамилией. И укажите, что операция проведена по договору с вашим институтом, в рамках исследования, на которое собраны согласия владельцев.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Вам это зачем? — спросил он.
Врать тут было глупо, а объяснять целиком я не мог.
— У нас в четверг внеплановая проверка, приедет она не с добром. Ваш отчёт до четверга не выйдет, я понимаю. Но он выйдет. И когда выйдет, в нём будет написано, что в этой клинике делают то, чего нигде не делают. Это не поможет мне в четверг. Это поможет потом.
Гадицкий помолчал. А потом сказал то, отчего я лишний раз уверился в нем.
— Я напишу так, чтобы помогло, — сказал он. — И я покажу это первым Владимиру Константиновичу. Он вредный, но он честный. Если в таблице появится живой исход, он это не спрячет.
— Больше мне ничего не нужно, — сказал я.
— А про свинью не будет ни строчки, — сказал Галицкий.
Он закрыл блокнот и положил на него ладонь.
— Михаил Алексеевич, можно я скажу одну вещь? Она не по делу.
— Говорите.
— Мне двадцать восемь. Я в институте шесть лет. За шесть лет меня ни разу ни о чём не попросили.
— В каком смысле?
— В прямом. Мне давали задания. Съездить, снять, посчитать, свести в таблицу. А попросить, чтобы я чего-то не делал, потому что от этого кому-то будет плохо, никто ни разу не догадался. Потому что никому не приходило в голову, что от моих таблиц может кому-то стать плохо.
Он поправил очки.
— Мне сегодня первый раз объяснили, что я живой человек с прибором, а не приложение к прибору. Я это запомню.
Я кивнул. Отвечать на это было нечего.
— С-спасибо, — добавил он. — Я п-привезу второй датчик, он точнее.
По плитке за дверью простучали копыта. Стучали они тяжело, вразнобой, и после третьего удара пошли ровнее.
— Встал, — сказал я и открыл дверь.
* * *
Дверь открывалась медленно, по этой медлительности было понятно, что открывающий никуда не спешит.
Феликс сидел на спинке стула с полуразведёнными крыльями и держался так, чтобы оказаться в проходе первым. Он был предельно напряжен и сосредоточен…
Паскаль стал в цвет обоев, до кончика хвоста, от него оставались только глаза, но и те он прикрыл.
В прихожую вошла…
Олеся.
Увидела сову в боевой стойке, постояла немного, держась за ручку двери, и поняла, что в квартире всё в порядке и что эти двое к её приходу приготовились всерьёз.
— Чего нахохлились? Я сумку забыла и решила заодно вас проверить. Постучала, послушала.
Она взяла сумку и перевесила на плечо.
— А вы уже драться собрались. Молодцы, конечно. Только действуйте тихо, ладно? Без криков.
Феликс не спеша сложил крылья, одно за другим.
— Учения прошли штатно, — отчеканил он.
Обои у комода пошли рябью, и из них проступил Паскаль.
— Меня не было видно, — сказал он.
— Тебя было слышно, — сказала Олеся. — Ты дышал.
— Я дышал беззвучно.
Она поправила сумку и вышла. Щёлкнул нижний замок, за ним верхний. Каблуки простучали по лестнице.
Феликс сел. Паскаль сполз с обоев на пол и там растёкся, не выбирая цвета, отчего вышел пятнистым, в обои с одной стороны и в паркет с другой.
За диваном заскреблось. Скреблось коротко, три раза, и в этом звуке не было ничего человеческого.
Феликс слетел со стула. Он снова развёл крылья, на этот раз до конца. Паскаль под ним мгновенно ушёл в цвет паркета и вытянулся вдоль плинтуса.
Из-за дивана вышел зверь.
Он был размером с хорошую кошку, пятнистый, с длинными лапами и короткой мордой, на кончиках ушей у него потрескивали искры. Вышел он не торопясь, сел посреди комнаты, обернул хвост вокруг лап и посмотрел на них с интересом.
— Всего лишь мелкий зверь, — сказал Феликс.
— Всего лишь, — согласился Паскаль
