Сталинград - Павел Смолин
Волга лежала внизу, за спиной, в двух километрах. Её было видно с любой точки ската — широкую, серую, полную воды до самого горизонта. В этом состояла главная подлость высоты: вода тут не пряталась. Она стояла перед глазами весь день и блестела.
— Товарищ ефрейтор, — Пашка-маленький смотрел вниз, на реку. — А чего мы туда ночью не сходим? Тут же под горку.
— Под горку, — согласился я. — А обратно в горку. Два километра туда, два обратно, и всё это по скату, который у немца пристрелян по квадратам. Днём нельзя вообще, а ночью можно, только если знать как.
— А как?
Хороший вопрос. Правильный вопрос. Я собрал отделение — не всё, а тех, кто не спал после ночной смены, — и объяснил, как.
— Запоминаем. За водой ходим только ночью и только оврагом — тем, нашим. По дну, парами. Пара уходит — следующая ждёт от десяти до пятнадцати минут.
— А почему столько? — Грачёв уже держал карандаш.
— Потому что немец слушает. Одна пара прошла — он услышал, подумал, решил не тратить мину. Вторая пошла следом сразу — он понял, что там ходят, и мина уже летит. А через десять-пятнадцать минут для него это два разных случайных звука. Мы не прячем то, что ходим. Мы прячем то, что ходим постоянно.
Грачёв записал. Он теперь записывал всё, и я перестал по этому поводу иронизировать: у человека в бумажке уже лежал наш участок, список пополнения и, подозреваю, половина моих лекций. Пусть лежит.
— Дальше. Наливаем не у берега, а с мостков или с камней — у берега вода мутная и в ней всякое. Кипятить всё равно, но зачем таскать лишнее? Ведро несут двое, на палке. Один несёт — плещет и гремит, двое — идут ровно.
— А ведро-то где взять? — резонно спросил Ерёмин.
— У немцев отобрать, — предложил Митька.
— У немцев тоже воды нет.
— Тогда пустое отдадут. Им не жалко.
Ведро нашёл Синицын. Я не спрашивал где — в трёхстах шагах ниже по скату лежали остатки чьих-то позиций, и Синицын изучил их в первый же день с дотошностью археолога. Ведро было цинковое, мятое, с дыркой от осколка над самым дном.
— Дырявое, — оценил Митька. — Носить замаемся.
— Дай сюда, — протянул руку Полещук.
Он повертел ведро, посмотрел дырку на свет, хмыкнул и полез в свой угол. Полчаса он чем-то стучал, шипел и один раз выругался — коротко, по-рабочему, не для публики. Потом вернул ведро. На месте дырки сидела аккуратная заплата из консервной жести, посаженная на загнутые лепестки и промазанная чем-то чёрным.
— Держать будет? — спросил я.
— Обижаешь, — сказал Полещук. — Я вёдра паял, когда ты… — он осёкся, посмотрел на меня и закончил дипломатично: — Давно, в общем, товарищ ефрейтор.
— Смолой промазал?
— Варом. У сапёров выпросил. — Он подышал на заплату и потёр её рукавом. — Вар — он для ведра даже лучше олова. Олово от удара отскочит, а вар помнётся и удержит.
Первую воду принесли Тюрин с Ерёминым. Я нарочно послал старших: молодые запомнят, что за водой ходят лучшие, и очередь в водоносы не иссякнет. Расчёт оправдался в тот же час — Митька записался на следующую ночь и потащил за собой Пашку-большого.
Кипятили партиями в двух котелках, остывшую воду разливали по флягам и пили по расписанию. Кружка Кабакова — та самая, белая с синим ободком, с бруствера — пошла по рукам как мерная: в неё наливали, из неё переливали, по ней считали. Кабаков смотрел на это со сложным лицом человека, чью личную вещь мобилизовали на государственную службу, но молчал. В конце концов, кружку выкопал он, а придумал я, и претензии распределялись поровну.
Соседи полезли к бакам в пятницу, среди дня.
Я услышал это раньше, чем увидел: справа, от соседнего взвода, донёсся спор — азартный, весёлый, с тем особым звенящим тоном, каким спорят люди, уговаривающие друг друга на глупость. Потом двое выбрались из ячеек и пошли вверх, к макушке, пригибаясь и перебегая — грамотно, надо признать, перебегая, от воронки к воронке.
У баков действительно было чем поживиться. Это знали все: там, наверху, оставалось имущество тех, кто сидел на высоте до нас, — брезент, котелки, инструмент, всё то, за чем не возвращаются. Двое добежали, нырнули под ближний бак, и с полминуты всё было тихо.
Немецкая батарея накрыла баки четырьмя минами с первого же залпа — не пристрелять такой ориентир просто не могли.
Двое выкатились из-под разрывов и ссыпались вниз по скату — живые, в пыли, один без каски. До своих ячеек они добрались на карачках, и вслед им никто больше не стрелял — урок усвоен, а мины на такую жидкую цель накладно.
Синицын смотрел на это из своей ячейки от начала до конца. Потом повернулся ко мне. Лицо у него было непередаваемое.
— Товарищ ефрейтор.
— Ну.
— А я ж не пошёл.
— Не пошёл, — согласился я.
— А ведь собирался. — Он сказал это с искренним, почти научным удивлением, как человек, обнаруживший у себя внутри что-то новое. — Ей-богу, собирался. В первый же день присмотрел, чего откуда брать.
— Знаю, что присмотрел.
— А чего ж не пошёл-то?
— Потому что я заранее показал, где тебя убьют.
Синицын наморщил лоб.
— Выходит, я уже был дурак, только ещё живой?
— Был. Повезло, что в таком порядке.
— Хитро, — признал Синицын и уполз к себе.
Я отметил, что за неделю это уже второе его «хитро», и оба раза оно было по делу.
Мины, обещанные Карасёвым, приехали к вечеру — вместе с двумя сапёрами. Старшим был немолодой сержант с прокуренными усами. Он не спешил и сперва смотрел под ноги, потом уже на людей. Ставить он собирался по наставлению: перед передним краем, ровной полосой, с равными интервалами.
— Товарищ сержант, — сказал я. — Разрешите показать, где пойдут?
Он посмотрел сначала на мои петлицы, потом на лицо. Ефрейтор, пехота, двадцать лет — и пришёл учить сапёра минировать.
— Ну, покажи.
Я повёл его на левый фланг и показал. Складку под баками, по которой немцы подходили в прошлый раз.
