Сталинград - Павел Смолин
— Вот это дед, — с чувством сказал Синицын на обратном пути. — Вот у нас на пристани такой был бы — я б, может, человеком вырос.
— Ты и так вырос, — сказал я.
Синицын споткнулся и дальше шёл молча. Похвала попала в него, как картечь, — в упор и вся сразу.
Дуров ткнул меня костяшками в спину.
Я остановился. Он показал вниз.
Поперёк тропы лежал провод. Тонкий, чёрный, ещё не втоптанный в землю. Один конец уходил вверх по скату, второй — за поворот оврага. Пока я смотрел, провод шевельнулся и протащил по камню сухой лист.
Кто-то шёл к нам.
Я поднял ладонь. Тюрин медленно опустил ящик на землю. Дерево всё-таки стукнуло о камень.
За поворотом смолкли голоса.
Я вытащил обрез из-под шинели. Переломил. Синицын уже стоял рядом с ящиком на коленях и обеими руками снимал крышку, стараясь не звякнуть гвоздями.
Промасленная бумага зашуршала на весь овраг.
— Тише ты, мля, — выдохнул я.
— Она казённая, — так же тихо ответил Синицын. — Охранная. Ей положено.
Я взял два патрона. Латунь была холодная. Вставил, закрыл стволы и взвёл курки.
Щёлк.
Щёлк.
За поворотом кто-то коротко что-то сказал по-немецки.
Я показал Тюрину на левую стенку оврага, Дурову — на правую. Синицын лёг возле ящика и положил винтовку на крышку. Я остался посередине, на одном колене.
Первым из-за поворота вышел немец с карабином. Шёл согнувшись, глядя под ноги. За ним показался второй — с катушкой на груди и ракетницей на поясе. Провод разматывался у него за спиной.
Первый увидел ящик.
Остановился.
Поднял голову.
Мы посмотрели друг на друга.
Карабин у него висел стволом вниз. Правая рука дёрнулась к шейке приклада.
Я выстрелил.
В тесном овраге звук ударил с обеих сторон сразу. На груди немца дёрнулась ткань. Он остановился, будто налетел на натянутую проволоку, сделал короткий шаг назад и сел под стенкой. Потом медленно завалился на карабин.
Второй бросил катушку.
Она упала, подпрыгнула и покатилась обратно за поворот, разматывая провод.
Немец рванулся следом. Тюрин вышел из темноты и ударил его плечом. Оба влетели в стенку оврага. Посыпалась земля. Немец оказался сверху, ткнул Тюрина локтем в лицо и потянулся к ракетнице.
Синицын прыгнул ему на спину.
Немец взвыл, сбросил его и всё-таки выдернул ракетницу. Ствол пошёл вверх.
Дуров наступил ему на кисть.
Хрустнуло.
Ракетница выпала.
Тюрин перевернул немца на живот и сел ему на поясницу. Тот бил ногами, хватал ртом землю и что-то кричал. Я подошёл и приставил второй ствол к его виску.
Он замер.
В ушах у меня стоял сплошной звон. Я видел, как двигаются его губы, но слов не слышал.
— Нихт шиссен, — прочёл я по губам. — Нихт шиссен.
— Руки назад.
Он не понял.
Тюрин понял за него. Завёл ему руки за спину, а Дуров подал провод. Связали запястья в три оборота. Немец зашипел: проволока впилась в кожу.
Я отошёл к первому.
Он лежал там же. Глаза были открыты, рот забит землёй. На гимнастёрке темнела большая мокрая яма. Я коснулся шеи двумя пальцами.
Ничего.
Синицын подошёл, посмотрел на него, потом на обрез.
— Товарищ ефрейтор.
— Чего?
— А патрон теперь как у Копылова списывать?
— Израсходован по прямому назначению.
— Подтверждение потребует.
Я показал на немца.
— Вон лежит.
Синицын подумал.
— А если дед потребует подпись?
— Понесёшь ему получателя.
Синицын снова посмотрел на покойника.
— Да ну его на хрен. Тяжёлый.
Я переломил обрез. Пустая гильза вылезла легко, вторая осталась в патроннике. Я вынул её и убрал в карман.
Тюрин поднял ящик. Дуров забрал карабин. Синицын повесил на себя катушку и подобрал ракетницу. Пленного поставили на ноги.
— Пошёл, — сказал я и подтолкнул его стволами.
Он понял с первого раза.
К своим мы вышли перед рассветом: четверо, ящик с патронами и немецкий связист со связанными руками. Убитый остался в овраге.
Пленного следовало отправить в полк, но перед нами и полковым тылом лежали два километра простреливаемого ската. Дневной конвой был самоубийством, поэтому до темноты немца посадили в нишу хода сообщения и приставили Пашку-большого с винтовкой.
К обеду вся рота уже знала, что мы притащили языка, и что Обухов якобы говорит по-немецки.
Немцу было лет тридцать пять. Серое лицо, красные веки, в петлице лента зимней медали. Он сидел, положив ладони на колени, и смотрел на выход из ниши. Каждый раз, когда снаружи проходили сапоги, у него дёргалась щека.
Я сел напротив, открыл разговорник на закладке и начал.
— Ви филе зольдатен? — прочёл я по книжке, стараясь, чтобы выходило похоже на язык, а не на кашель.
Немец оживился, закивал и выдал длинную очередь слов, из которой я не поймал ни одного.
— Лянгзам, — я нашёл нужную страницу. — Медленно. Лянгзам!
Он сказал то же самое медленно. Легче не стало: разговорник предполагал, что немец будет отвечать словами из разговорника, а немец про это не знал.
Вокруг тем временем собиралась аудитория. Отделение подтягивалось к нише поодиночке, с деловым видом, по внезапным надобностям, и рассаживалось поблизости. Митька уселся прямо напротив и смотрел на пленного с восторгом естествоиспытателя.
— Витёк, а спроси его, как их фельдфебеля зовут!
— Зачем тебе?
— Ну как. — Митька даже удивился. — Который сортир-то оборудовал! Передай: после их старшины туда только сапёров пускать. И то на верёвке.
Отделение грохнуло. Немец вздрогнул, обвёл нас глазами и на всякий случай улыбнулся тоже — жалко, криво, не понимая, но всей душой присоединяясь.
Дело не шло. За полчаса я выяснил фамилию, часть — номер он назвал сам, охотно, дважды — и то, что с водой у них тоже плохо. Дальше я застрял. Слова в книжке кончались раньше, чем ответы немца. Я спрашивал про миномёты — он рассказывал, судя по жестам, про какой-то кабель. Я показывал на юг — он кивал и показывал на юг тоже, из чистой вежливости.
Я делал работу плохо. Я делал её настолько плохо, что впервые за месяц чувствовал себя не инструктором, а курсантом на первом занятии, и ощущение было гадкое, как мокрые портянки.
Помог Грачёв. Он долго переводил взгляд с немца на разговорник. Потом вытащил из-за пазухи бумагу и карандаш и положил между нами.
На бумаге был наш участок
