Сталинград - Павел Смолин
Грачёв думал. Потом раскрыл свою бумагу, но писать начал не сразу.
— Гаврилов, — позвал он через плечо. — А расскажи про резервы. Только по порядку. Как копают, где, почему слепые.
Гаврилов, застигнутый у котелка, страшно смутился — учить грамотного, при очках, три курса, — и начал мяться, что он «по земле только» и «чего там рассказывать».
— Рассказывай, — велел я. — Юра запишет. А то в следующий раз некому будет лежать под пулеметом и слушать, как наш архитектор кается.
И Гаврилов рассказал — про резервы, про трубы, про то, как господин инженер лишнюю землю не возит. Грачёв записывал. Бумага его становилась толще, и я подумал, что однажды она перестанет помещаться за пазухой.
Глава 15
За минами нас послали ночью. Тридцать человек маршевого пополнения прилагались к заданию отдельной заботой.
— До рассвета управишься, — заявил Карасёв. — На переправе примешь груз и людей, поднимешь сюда. И, Обухов…
Он помолчал, подбирая формулировку.
— Ничего там не улучшай. Пришёл, взял, ушёл.
— Есть.
— Не верю, но что поделать.
Я взял Тюрина, Ерёмина, Синицына и Митьку. При слове «переправа» Митька сразу перестал припоминать мне ракетку. Волга для него была почти заграницей.
Спускались затемно. Чем ниже сходили, тем сильнее тянуло сыростью. Вода показалась только у самого берега — чёрная, с редкими бликами от прикрытых фонарей. Она била в сваи, тёрлась о борта, звякала цепью у понтона. В сентябре река казалась широкой. Теперь дальний берег просто пропал.
Митька долго смотрел на тот берег.
— У нас в Тельме речка меньше.
— Сильное наблюдение.
— Я её вброд переходил. А эту как переходить?
— Думаю не вброд.
Он хотел спросить ещё что-то, но мы вышли к причалу, и ему стало не до географии.
На мостках застряли сразу все. С парома тащили ящики и вели пополнение. Навстречу несли раненых. Две носилочные пары упёрлись друг в друга, за ними столпились люди, а сверху уже напирали следующие. Доски под ними ходили и скрипели. Затор не давал закончить разгрузку, и паром стоял у мостков.
В середине затора орал старшина с прикрытым фонарём. Голос у него садился, фонарь мотался, люди поворачивали на последний крик.
Я дождался, пока мимо протиснут носилки.
— Товарищ старшина, ефрейтор Обухов, второй батальон. Мой груз где?
— У штабеля. Становись и жди.
— Если раненых на десять минут остановить наверху, паром разгрузится и освободит мостки.
Старшина посветил мне в лицо.
— Ты здесь давно?
— Пять минут.
— А я сорок ночей. И каждую ночь находится один такой, который за пять минут всё понял и лезет давать советы. Иди к грузу.
Спорить было не о чем. Он знал переправу лучше меня.
Наши мины лежали в дальнем штабеле. Взрыватели к ним привезли отдельно, в небольших ящиках, и поставили через проход. Рядом громоздились цинки, сухари, катушки провода, санитарные тюки. Всё, что успели снять с парома, складывали там, где находилось место.
Если смотреть от воды, переправа укладывалась в три полосы: мостки слева, штабеля по центру, разбитый лодочный сарай ниже по течению. Между ними — открытый песок. Днём по нему никто бы не пошёл. Ночью по нему, значит, пойдут обязательно.
Мы пристроились у мин. Митька сел на ящик и тут же вскочил, прочитав надпись.
— Они же не рванут?
— Если будешь сидеть спокойно — не рванут.
Он отошёл на два шага и сел на сухари.
— Эти точно не рванут?
— Сухари — нет. Разве что зубы сломаешь.
Первый разрыв со свистом лёг в воду. Столб поднялся выше причальной будки и рухнул на берег тяжёлым дождём. Старшина погасил фонарь. На мостках кто-то выругался, но затор не сдвинулся.
Второй снаряд ударил выше, в откос. Посыпались камни.
Третий пришёл в край штабеля.
Ударило воздухом и поставило на колено, ладонью в песок. Справа занялось дерево — сначала один ящик, потом сразу три. Огонь побежал по сухим щелям между досками. Ветер был от воды, и пламя потянуло в нашу сторону.
Мины лежали через десять шагов.
— Тюрин, Ерёмин — со мной! Горящее в воду! Синицын, мостки очистить! Всех с носилками наверх, с ящиками вниз! Митька!
— Тут!
— Встань на откосе. Что Синицын кричит, повторяй.
Митька побежал выполнять приказ, к которому его вела вся его жизнь.
Мы врезались в штабель посередине. Нужно было разорвать его до того, как огонь доберётся до мин. Я потянул верхний ящик, Ерёмин ударил меня по руке.
— Снизу бери. Верх сейчас на тебя сядет.
Он подцепил нижнюю доску ломом. Ящик просел, вылез на треть, и мы выволокли его вдвоём. Тюрин уже нёс к воде горящий тюк, прижав к груди. Рукавицы дымились. Он сбросил тюк с берега, вернулся и взял следующий.
Снова ударило в воду. Я досчитал до сорока. Новый залп лёг вдоль откоса.
— Ложись!
Мы легли между ящиками. Над штабелем прошёл осколочный свист. Что-то деревянное треснуло, на спину посыпалась щепа.
Тишина после залпа держалась недолго.
— Встали. Работаем.
Между разрывами мы успевали вытащить четыре ящика. После четвёртого я бросал всё и укладывал людей. Батарея могла сменить темп в любую секунду, но другого счёта у нас не было.
Я взял очередной ящик за окованный угол. Металл обжёг сразу. Кожа осталась на железе. Я сунул руку под мышку и ухватился правой.
— Дай сюда, — сказал Тюрин.
— У тебя рукавицы горят.
— Уже нет.
Он забрал ящик. Рукавицы у него действительно больше не горели — просто дымились. На мостках орал Синицын:
— Носилки назад! Назад, тебе говорят! Ящики вниз!
С откоса теми же словами гремел Митька. Его было слышно лучше артиллерии.
Один тыловик полез против движения с чемоданом. Синицын вывернул чемодан у него из рук и швырнул на берег. Тыловик кинулся следом. За ним развернулись носилки. Пробка дрогнула.
Старшина подхватил первым.
— Раненых вверх! — прохрипел он. — Паром разгружать! Живо!
Люди на мостках наконец пошли в одну сторону.
И тут по ним ударили снизу по течению.
Короткая очередь
