Сталинград - Павел Смолин
Митькина рыжая макушка торчала в первом ряду. Вытаскивать его я не стал.
Про дом я знал. Про сотню и генерала — нет. В моей памяти там держались меньше трёх десятков человек. Но эти тридцать у костра только что переправились через Волгу. Им было всё равно, сколько окон в доме и кто сидит в подвале. Немцы берут дом, а взять не могут — этого хватало.
Писарь закончил. Мы разобрали груз и пошли наверх.
На втором привале Митька пристроился рядом.
— Витёк. А дом правда есть?
— Есть.
— И сержант?
— Есть.
— И генерал?
— Генерала не видел.
— Ты там был?
— Нет.
Митька нахмурился.
— Тогда откуда знаешь?
Я изобразил удивление:
— Так все знают, ты больше слушай, чем говори, и тоже знать будешь.
Он пожевал губу, но отстал. К следующему привалу рассказ уже шёл по колонне: в доме сидели двести человек, два генерала и моряк с противотанковым ружьём. Я шёл сзади, нёс цинк на здоровом плече и слушал, как к дому прибавляют людей быстрее, чем мы поднимались от Волги.
Сам дом от этого ниже не становился.
Глава 16
С кургана нас сняли в первой половине октября.
Смена пришла ночью. Я провёл чужого ефрейтора по линии, показал ячейки, подбои и ход к оврагу. Ерёмин отдельно предупредил, где сыплется стенка. Гаврилов потоптался над одной нишей и велел её не углублять: грунт там держался на честном слове.
Ефрейтор машинально ткнул носком в край. Гаврилов поймал его за рукав.
— Не трогай. Сверху корень держит, снизу мы подрезали. Сядешь — вылезешь без сапога.
Он поправил доску в нише, обжал землю ладонью и только тогда отпустил сменщика. Плохую землю Гаврилов за собой не оставлял.
Ефрейтор слушал, кивал и всё поглядывал на гребень. Ему хотелось увидеть, что делается впереди.
— Днём не смотри. Увидят раньше.
Он перестал поглядывать.
Мы забрали вещи и ушли вниз по оврагу. Курган остался сзади вместе с нашей землёй, отхожим местом и несколькими неделями работы. Через час там уже сидели другие люди. Так и должно было быть, но всё равно было жалко.
К рассвету дошли до рабочего посёлка у «Красного Октября».
Дома стояли ровными рядами: два этажа, два подъезда, четыре окна на торце. У одного снесло крышу, другой выгорел, третий раскрыло до лестницы. Разбиты они были по-разному, а планировка оставалась одной: одинаковые дворы, сараи, продухи в цоколях.
Грачёв снял очки, протёр и снова надел.
— По одному проекту строили.
— Значит, хватит одного.
— Для чего?
— Разобрать.
Целый дом нашёлся на второй улице. Жильцы ушли, немцы до него не дошли. В кухне ещё стояла кастрюля с засохшей, подернутой плесенью кашей, на подоконнике лежал детский валенок. Синицын потянулся к этажерке, поймал мой взгляд и принялся изучать стену.
Грачёв чертил на обороте немецкой ведомости. Мы ходили за ним по этажам и называли размеры шагами. Две квартиры на площадке. Наружная стена толстая. Между квартирами кирпич. Внутри — доски под штукатуркой. В подвале дровяные клетушки, перегороженные теми же досками.
Гаврилов спустился туда с малой лопатой. Под лестницей он снял ладонью верхний слой земли, поковырял плотную подсыпку и покачал головой.
— Здесь стену не трогать. На ней площадка сидит.
— А пройти?
Он показал на доски между клетушками.
— Тут. Доски новые, грунт старый. Хозяева сами лазили.
Грачёв добавил проход в подвале и жирно перечеркнул место под лестницей.
Тюрин проверил одну перегородку плечом. Она застонала, выплюнула известь, но устояла.
— Лом, — потребовал он.
Ерёмин отозвался из соседней комнаты:
— И сюда лом.
Он стоял у глухой стены и простукивал её костяшками. В одном месте кирпич отвечал коротко, рядом — гулко.
— Каналы, — объяснил Ерёмин. — Печь кухонная, стояк общий. Тут пустота идёт до трубы.
Тюрин вскрыл штукатурку, выбил один кирпич и посветил внутрь. За тонкой стенкой чернел дымовой канал, дальше была ещё кладка.
— С двух сторон брать. Сперва сюда, в канал. Потом напротив. Выйдешь в соседнюю комнату.
Грачёв поставил на плане крест.
Мы проверили ещё три квартиры. Стояки оказались на тех же местах. В четвёртой хозяева когда-то переложили печь и заглушили старый канал битым кирпичом.
— Крест всё равно оставляй. Только не как дверь. Как место, где стену стоит попробовать.
Грачёв исправил обозначение и добавил сбоку два слова. Потом нарисовал подвал, выходы во двор и сараи.
К вечеру Грачёв отметил на плане тонкие перегородки, дровяники, дымовые каналы и выходы во двор. Теперь к стене можно было подходить не наугад.
Грачёв сделал четыре копии. Копирку принёс Синицын, и на вопрос о происхождении обиделся.
— В канцелярии взял. Всё равно у них теперь канцелярии нет.
Карасёв собрал командиров отделений в подвале. Лист положил на ящик, прижал по углам патронами.
— Обухов. Коротко.
Я показал стояки, подвалы и внутренние перегородки. Сержанты слушали молча. Один, немолодой, из нового пополнения, повертел копию и вернул.
— Мы проще делаем. Гранату в окно, сами в дверь.
— В дверь пулемёт смотрит.
— Он и в стену смотрит.
— Не во все сразу.
Сержант пожал плечами.
— На месте увидим.
Перед выходом Полещук открыл своё интендантство. Гранаты выдавал из ящика и сразу заносил в тетрадку.
— Мне шесть.
— Четыре.
— Почему четыре?
— Потому что ты ещё не вернул прошлые.
— Я их бросил в немцев.
— Так и запишем, когда немцы распишутся.
— Мы через час в бой.
Полещук сунул мне пятую гранату.
— Тогда распишись сейчас. Потом почерк портится.
Отделение засмеялось. Полещук дождался моей подписи и только после этого закрыл тетрадку.
* * *
На рассвете пошли вперёд. Нашему взводу дали три квартала: первое отделение брало левую сторону улицы, моё — правую, третье двигалось за нами и должно было занимать взятое. На плане дома стояли шестью ровными рядами. На улице между ними вклинивались дворы, сараи и заборы. Каждый новый хозяин добавлял свой угол и свой прострел.
Пулемёт в первом доме открылся, когда до угла оставалось шагов пятьдесят. Пули прошили забор, срубили ветки над головой и ударили по мостовой. Мы залегли вдоль стены сарая.
Стреляли с первого этажа, из крайнего окна. Подъезд был рядом с ним. До двери — открытый двор, простреливаемый поперёк.
