Великий Кузнец - 2 - Анри Олл
Глава 4
Начало февраля
Первые дни февраля принесли с собой не столько перемены в погоде, сколько тихое, глубокое тепло внутри нашего дома. Снег за окном лежал плотным, слежавшимся одеялом, подступая прямо к закрытым наглухо окнам, служа дополнительным утеплителем для стен (и крыши), а короткий день угасал быстро, оставляя долгие вечера при свете лучины и треске поленьев в печи. Мы специально не откапывали снег прямо у дома, отступая примерно на ширину двух-трех лопат и наоборот подкидывали снег на стены.
Именно в один из таких вечеров Аня, обычно молчаливая за своим рукоделием, неловко подошла ко мне, когда я сидел у стола, полируя очередное бронзовое кольцо.
— Яр… — начала она, перебирая края своего фартука. — У меня есть кое-что для тебя.
Она протянула мне свёрток, завёрнутый в чистую, выбеленную холстину. Развернув ткань, я увидел свитер. Это была не простая, грубая деревенская вязка: это была работа, в которую вложили душу. Свитер был тёмного, глубокого синего цвета, похожего на цвет зимнего неба перед самым рассветом. Пряжа — овечья шерсть, которую мама вычесывала, пряла и красила сама: отваром из коры ольхи и крушины. Узор был простым, но аккуратным: косы и жгуты, сплетённые по груди и рукавам, создавали объёмный, рельефный рисунок. Петельки ровные, плотные, без спусков. Чувствовалась рука ученицы, но ученицы старательной и внимательной.
— Мама учила, — тихо сказала Аня, следя за моей реакцией. — Говорила, мужику в доме всегда нужна тёплая вещь, особенно который на морозе у печи пропадает. Я… я только закончила.
Я поднял свитер: он был увесистым, плотным, но на удивление мягким. Запах от него шёл чистый, чуть пряный: запах шерсти и сушёной мяты, которую мама любила класть в сундуки с одеждой от моли. Я представил, как они сидели долгими вечерами: мама со своим вечным вязанием, Аня, сосредоточенно выводящая петлю за петлей под её негромкие подсказки. Это был не просто предмет одежды, это был акт принятия, заботы, желания стать частью этого дома не на словах, а на деле.
— Спасибо, Аня, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Это… это прекрасно, честно.
Её лицо озарила робкая, но счастливая улыбка. Мысль пришла почти сразу: подарок мог стать не просто тёплой вещью, но и… носителем, объектом для дара. Рискованно? Да. Но если подойти с умом…
— Аня, — осторожно начал я. — Можно я… попробую сделать с ним кое-что… Магией? Обещаю, я буду предельно аккуратен.
Она широко раскрыла глаза, потом кивнула, доверяя мне.
Я разложил свитер на своём верстаке, отодвинув в сторону инструменты и протерев стол сухой чистой тряпкой. Свет лучины падал на синюю шерсть, подчёркивая глубину цвета и рельеф узоров. Я прикоснулся ладонью к груди свитера, почувствовав под пальцами упругую, живую фактуру. Что нанести? Недолго думая, я принял решение: «+1 к физической защите» казалось логичным и относительно безопасным. На этот раз я решил попробовать сделать это свойство причастным к самому предмету, а не носителю. Предмет должен стать крепче, устойчивее к ударам, истиранию, колющим воздействиям. И главное, это не должно сжечь шерсть.
Сделав глубокий вдох, я сосредоточился. Внутри, за грудиной, отозвалась знакомая лёгкая пульсация — запас маны, подпитываемый десятками колец на теле. Я представил не просто надпись, а саму суть: плотность переплетённых нитей, их сопротивление разрыву, упругость, с которой они должны отталкивать лезвие или удар. Кончиком указательного пальца, едва касаясь шерсти, я начал вести невидимую линию, вкладывая в неё этот образ.
Процесс занял минуту, может, чуть больше. Не было вспышек или гула. Было тихое, постепенное изменение. Я чувствовал, как мана струится из меня, впитывается в шерсть, волокно за волокном, петлю за петлей. Свитер под моей рукой слегка нагрелся, будто от тела человека. Ткань не изменила цвет, но её фактура стала… иной. Она осталась мягкой внутри, но сама структура вязки, ощутимо упруго сопротивлялась нажатию. Если сжать её в кулак, было чувство, будто сжимаешь не просто мягкую пряжу, а нечто плотное, эластичное, как кожа добротного щита.
Я убрал руку: работа была сделана, метка легла.
— Готово, — выдохнул я, ощущая приятную, лёгкую усталость, как после долгой концентрации.
Я надел свитер поверх бронзовой «кольчуги» из сотни магических звеньев. Синяя шерсть плотно облегла торс. Это было невероятно удобно и по-настоящему тепло. Но помимо тепла была ещё и едва уловимая уверенность, словно между мной и внешним миром появился ещё один, невидимый, но ощутимый барьер. «+1 к физической защите» — звучало скромно, но в мире, где удар дубины или случайный нож могли решить всё, даже такая мелочь была бесценна.
— Ну как? — спросил я, повернувшись к Ане.
Она подошла, потрогала рукав, сжала ткань в пальцах.
— Он… стал другим, — прошептала она. — Более… упругим?
— Спасибо, — сказал я искренне.
Аня опустила взгляд, и на её щеках выступил лёгкий румянец.
— Мне… мне было неловко, — призналась она тихо. — Ты мне столько всего подарил: и заколку, и кольца, пускай они и не прослужили долго… а я на Новый год тебе ничего не сделала. Мама говорила, что лучший подарок — это сделанный своими руками, с мыслями о человеке. Вот я и…
— Это лучший подарок, — перебил я её мягко. — Правда. И я его ещё и усилил, так что он теперь вообще бесценный.
Мы помолчали, а потом я добавил, глядя на её простые, честные глаза:
— Но раз уж мы заговорили о подарках… Позже я сделаю кое-что для тебя. Обещаю. Твоя помощь с камешками — она дороже любых колец. Ты мне очень сильно помогаешь.
Она снова улыбнулась, на этот раз более уверенно, и кивнула.
Вечером, лёжа в постели под тяжестью нового, тёплого и «защищённого» свитера, я чувствовал не только физический комфорт. Я чувствовал что-то гораздо более важное: прочную, тихую связь, что росла между нами.
…
Конец февраля выдался на редкость ясным и морозным. Снег, лежавший с декабря, слежался, покрылся твёрдым, зернистым настом, который хрустел под ногами, как раздавленное стекло. Русло речки, наше главное «месторождение», было исследовано вдоль и поперёк. Мы с Аней прошли каждый изгиб, заглянули под каждый нависший над водой корень и камень, обкололи лёд
