Великий Кузнец - 2 - Анри Олл
Глава 5
Одинокий гоблин
Он рванул: не с диким рёвом, а с тихим, сиплым выдохом, полным голодной решимости. Его движения были резкими, угловатыми, но быстрыми: долгое время выживания в лесу отточили их до примитивной эффективности. Каменное копьё прочертило в воздухе короткую, смертоносную дугу.
Моё тело отреагировало прежде, чем ум успел скомандовать. «Ловкость+3» превзошла чистую мышечную память противника: я не отпрыгнул, а как бы сместился вбок, позволив острию пройти в сантиметре от бока. Деревянный меч в моей руке взметнулся почти сам собой, встретив древко звонким, сухим чвяком. Удар был не сильным: я не пытался сломать оружие противника, лишь отвести. Гоблин, не ожидавший такого точного парирования, слегка пошатнулся, его маленькие глазки сузились от удивления.
И мы закружились в этом странном, смертельном танце. Он наступал, я отступал. Его выпады (прямолинейные, яростные) я читал как раскрытую книгу. Моё тело, даже без перстней уже крепкое для двенадцатилетнего парнишки, а с ними так и вообще словно настоящее оружие, двигалось с непривычной лёгкостью. Я чувствовал каждую мышцу, каждый сустав, работавшие с завидной точностью: я мог бы поймать его на контратаке десяток раз, мог бы сбить с ног, оглушить, обезоружить. Даже будучи без своих волшебных игрушек, я давно мог победить.
Но я этого не делал: внутри бушевал конфликт, куда более сложный, чем эта стычка. Инстинкты тела кричали «нейтрализовать угрозу!». Холодный рассудок из прошлой жизни анализировал: «целесообразно ликвидировать». А где-то глубже, в самой сердцевине того, кто был просто ребёнком по своей сути в обоих жизнях, жил глухой, непреодолимый барьер: я никого не убивал. Ни в эпоху дешёвой еды и тёплой воды, ни здесь, в мире железа и крови. Максимум — прихлопнул пару комаров или тараканов. Отнять жизнь, пусть даже уродливую, вонючую, враждебную… Рука с мечом не резала, а лишь парировала. Ноги уводили с линии атаки, но не сближались для удара.
Я надеялся, надеялся, что он, примитивный, но не глупый, увидит разрыв в наших возможностях, поймёт, что я не добыча, а что-то иное, испугается и убежит в свой лес. Но гоблин не понимал: в его мире не было полутонов, не было милосердия. Были голод, сила и добыча. Моя оборонительная тактика, моя нерешительность были для него лишь признаком слабости, страха. Его атаки становились яростнее, отчаяннее, он уже не целился точно: он молотил копьём, как дубиной, пытаясь выбить мой странный деревянный клинок или пробить оборону грубой силой.
И тут я совершил глупость: в очередной раз отступая, я наступил на скрытый под тонким слоем снега участок льда, политый водой из полыньи. Нога резко ушла вперёд, на миг равновесие исчезло.
Этого мига хватило: гоблин, ловящий любой шанс, вложил в удар всю свою тощую мощь. Копьё рвануло вперёд: я увидел, как тусклый кремень наконечника, летит прямо в центр моей груди.
Раздался глухой, неприятный удар: не звон металла, а скорее тяжёлый «тук», как будто ударили по натянутой коже барабана, набитого мелочью. Сила толчка слегка отбросила меня назад, а наконечник копья слегка утонул в складках свитера и полукафтана.
На лице гоблина расцвела улыбка: широкая, безгубая, обнажающая ряд острых, жёлтых кривых, местами обломанных зубов. Это был триумф первобытного хищника: в его глазах вспыхнула не просто радость, а ликующая, кровожадная победа. Он уже представлял, как будет рвать моё теплое мясо, пить кровь и обгладывать кости.
И в этот миг всё внутри меня перещелкнулось: стало холодно, чётко, без эмоций. Страх? Был, но его отрезало, как скальпелем. Сомнения? Испарились. Моральный барьер? Он рухнул не с треском, а с тихим звуком ломающейся внутри тонкой ледяной плёнки. В мире, где тебя готовы заколоть за миску похлёбки, нет места наивности.
Моя левая рука молнией взметнулась и с силой вцепилась в древко копья прямо перед наконечником, не давая ему выдернуть оружие для нового удара. Пальцы, усиленные перстнем, сжали дерево так, что оно затрещало.
Улыбка на лице гоблина замерла, затем поползла вниз, сменившись недоумением, а потом животным ужасом. Моя правая рука с деревянным мечом описала короткую, сокрушительную дугу.
Не было звука удара дерева по плоти. Был тихий, влажный «шшш-рик», похожий на звук острой косы, проходящей через мокрую траву. Меч не рубил: он резал. Клинок вошёл в серо-зелёную кожу у основания шеи и пошёл вниз, словно сквозь мягкое масло, не встречая почти никакого сопротивления. Кость? Тонкая и хрупкая: она хрустнула тихо и чётко. Мышцы, сухожилия, внутренности: всё расступалось перед аномальной остротой, вложенной в простой кусок дерева.
Разрез прошёл по диагонали: от левого плеча, через грудь, живот, и вышел у правого бедра. Время замедлилось. На мизерное мгновение казалось, что ничего не произошло. Потом из страшной, идеально ровной щели хлынула тёмная кровь. Она хлестнула фонтанчиком, обдав снег тёплыми брызгами.
Гоблин не закричал: он издал лишь короткий, захлёбывающийся звук, похожий на бульканье. Его глаза, ещё секунду назад полные ужаса, остекленели. Он отпустил копьё, которое я всё ещё держал. Его тело странно дернулось, будто пытаясь сложиться по линии разреза, и рухнуло на окровавленный снег. Ещё несколько судорожных подрагиваний, и всё стихло. Из страшной раны продолжала сочиться кровь, медленно окрашивая белизну в густой, багровый цвет.
Это была моя первая жертва. Я убил: убил живое, дышавшее, думающее (пусть и немного примитивно, но разумное) существо.
Я глубоко вдохнул морозный воздух, пахнущий теперь медью, железом и чем-то тёплым, сладковато-противным. В груди где-то клокотало, просилось наружу: то ли крик, то ли рвота. Но я сжал зубы и подавил это. Вместо этого пришла странная, леденящая пустота, а за ней почти клиническое спокойствие. Не радость, не торжество, просто констатация факта: угроза ликвидирована. Я выжил, он — нет. Таков реальный закон этого и многих других мест.
Я разжал пальцы, и окровавленное копьё с глухим стуком упало на снег. Взглянул на грудь, куда пришёлся удар: на тёмно-синем свитере Ани зияла дырка, а под ней, на бронзовой кольчуге, была глубокая вмятина и длинная царапина от кремня. Тандем из шерсти и металла выдержал. Без них… Я не стал дорисовывать картину.
Этот бой, короткий и глупый в начале, стал бесценным уроком. Мир не прощает нерешительности, сострадание здесь — роскошь, которую могут позволить себе только сильные, и только когда угроза точно миновала. До этого момента может существовать лишь холодный расчёт и готовность действовать.
Я подошёл к телу. Оно уже начало остывать, терять ту дикую,
