Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский
Бокс с лаской был последним. Смоляная ласка лежала на подстилке, вытянувшись во всю длину, и смотрела на нас блестящими глазами. За эти дни она отъелась и начала следить за дверью.
— А это кто? — Комарова заглянула в свои бумаги. — Карантинный у вас числится один.
— Она не карантинная, — сказала Ксюша. — Она сама пришла. Ночью, скреблась в дверь, мы открыли, а она на пороге лежит, истощённая, глаза в одну точку. Мы чип считали сразу же, всё записали!
— Владелец? — спросила Комарова.
— Владелец по базе есть, — вступила Люба и раскрыла журнал на закладке. — Вот, глядите. Одиннадцать раз я ему звонила, не отвечает, каждый звонок с временем. Между девятым и десятым нашла рабочий телефон. Там сказали, шо такой сотрудник весной уволился. Адрес у него за двумя мостами.
Комарова выслушала её до конца, и по мере рассказа лицо у неё делалось всё довольнее. Она достала ручку.
— Понятно, — сказала она и записала, проговаривая вслух: — Второе животное удерживается в заведении без согласования с владельцем. Согласие владельца не получено, владелец о местонахождении животного не извещён.
— Мы его одиннадцать раз извещали! — Ксюша шагнула вперёд.
— Вы ему одиннадцать раз не дозвонились, — поправила Комарова. — Это разные вещи, девушка. Михаил Алексеевич, я вам скажу прямо. Вам не то что лицензию клиники давать. У вас лицензию пет-пункта отбирать надо.
— Антонина Викторовна, это неверно по существу, — Денисов раскрыл папку, и говорил он, как всегда, по пунктам. — Первое. Мшистый находился на карантине, срок четырнадцать суток установлен регламентом, срок истёк вчера. Второе. Ласка поступила в состоянии истощения, оказание помощи безнадзорному животному является обязанностью заведения. Третье. Ни один из этих случаев удержанием не считается.
— Такой нормы попросту нет, — отрезала Смолина. — Я регламент надзора знаю постранично.
— Вы его знаете в старой редакции, — Комарова вынула из папки тонкую брошюру в серой обложке и подняла её двумя пальцами. — А он с этого месяца действует в новой. Поправки вышли. Не следите, коллеги.
В холл мы вернулись молча. Брошюру я попросил у неё сам.
— Антонина Викторовна, дайте-ка мне эту редакцию посмотреть, — я протянул руку. — Своими глазами. Я не к тому, что вы нас обманываете. Просто документ, по которому у меня отбирают лицензию, я хочу прочесть сам и целиком.
— Это мой рабочий экземпляр, — сказала она.
— Я его не съем и с ним не убегу, мне бежать некуда, я тут работаю, — сказал я. — Прочту и верну вам в том же виде.
Она помедлила и отдала. Я отошёл к окну и прочёл нужную страницу дважды, медленно, в поисках ошибки. Ошибки не было. Брошюра была типографская, с номером приказа и датой. Лицензия ветеринарного заведения может быть отозвана решением районного инспектора при выявлении вопиющих условий содержания животных. Ниже шёл перечень вопиющих условий, и четвёртой позицией в нём значилось содержание животного без согласия владельца.
Под такую формулировку попадала любая клиника города, хоть раз подобравшая найдёныша с чужим чипом. Решение по ней принимал районный инспектор, а нашим районным инспектором была Комарова.
— Убедились? — спросила она.
— Убедился, — я вернул брошюру. — Редакция действующая, приказ с номером. Только писали этот пункт, я так думаю, против подпольных передержек, где зверей держат по двадцать голов в гараже. А вы его примеряете к ласке, подобранной ночью с порога. Вам самой это не странно?
— Странно вам будет в суде, Михаил Алексеевич, если вы до него дойдёте, — ответила Комарова.
— Но это же нечестно! — Ксюша сорвалась на крик, и на щеках у неё выступили пятна. — Как же так! Мы же им помогаем! Она бы под дверью к утру умерла, а он на пустыре лежал, его вообще никто не искал! Мы что, должны были их обратно на улицу вынести?
— Девушка, тон, — сказала Комарова.
— Да я вам ща дам тон! — Саня двинулся от стены, я поймал его за локоть на втором шаге. Он развернулся всем корпусом к Пахомову и ткнул в него пальцем. — Этот же придурок сам зверя до такого довёл! Вы на него гляньте! Мшистый от него в угол забился, вы же сами видели!
Пахомов от пальца отшатнулся и оказался за спиной у собственного юриста.
— А вот это уже не ваше дело, молодой человек, — Аркадий Сергеевич произнёс это мягко и с улыбкой. — До побега из дома животное моего доверителя было в полном порядке, чему есть свидетели. В истощённом и запуганном виде оно обнаружилось здесь, у вас, после двух недель вашего содержания. Вывод напрашивается сам. До такого состояния его довели вы.
— Вот! — Пахомов стукнул кулаком по стойке, и Любины журналы подпрыгнули. — И поэтому я требую компенсацию! Пять миллионов рублей! За зверя и за моральный ущерб!
— Мой доверитель оценивает причинённый вред в пять миллионов, — подтвердил юрист. — И мы намерены добиться выплаты в полном объёме.
Пять миллионов. Вся моя клиника вместе с эфирографом и новым крылом стоила меньше. Я посмотрел на часы, было девять сорок, потом на дверь. За ней был пустой двор и дворник с метлой у арки, никакое шоу через эту арку не въезжало.
Комарова улыбалась. Я смотрел на эту улыбку и ставил диагноз.
Весь набор бумаг, с которым она пришла, я до этого утра читал как чужой заказ. Уведомление было подписано за сутки до жалобы, а её копия со штампом могла выйти только из стен надзора. За таким набором обычно стоит заказчик, и исполнитель при нём ведёт себя иначе, он поглядывает на телефон и торопится сдать работу. Комарова никуда не торопилась. На словах «пять миллионов» она не удивилась, у неё разгладился лоб. С таким лицом слушают цифру, где есть своя доля.
Никто её не нанимал. Она сама почуяла деньги, подняла чип по базе, нашла пьющего владельца и объяснила ему, сколько может стоить Мшистый, если правильно подать жалобу. Юриста, я думаю, тоже подобрала она. Всё сходилось, кроме самого первого звена. Чтобы выйти на Пахомова, надо для начала узнать, что в пет-пункте на окраине сидит на карантине Мшистый, а его хозяин скандалит у стойки. В надзор мы об этом не сообщали, а сам Пахомов дороги туда не знал.
Кто-то ей сказал.
Я повернул голову. Смолина стояла у стойки, прямая, со сложенными на груди руками, и смотрела на Комарову. Лицо у неё было холодное и совершенно непроницаемое, без Ксюшиной злости и без Любиной растерянности. Так она смотрит на рентгеновский снимок, по которому уже всё решила.
Денисов перехватил мой взгляд.
