Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский
Смотрели все, даже Комарова.
— А чего мы, собственно, ждали, — сказал я. — Понятно же, что мы ничего не нарушили, от слова совсем. Зверя готовы были отдать вчера, в первый час после карантина. У нас это записано.
— Записано? — переспросил Серебряников у Любы.
Люба открыла журнал на вчерашнем дне и развернула его к нему. Разговор она вчера заносила дословно, с громкой связи, при Денисове. Серебряников прочёл запись про себя, а одну строчку вслух.
— «Завтра заберу. Вместе с проверкой. Я приеду, и она приедет», — он поднял глаза на Пахомова. — Было такое?
Пахомов переступил с ноги на ногу.
— Ну было, — сказал он.
— А почему вчера не забрали? Вам предлагали.
— Так они его незаконно удерживали! — Пахомов нашёл знакомую колею и покатил по ней. — Я давно хотел забрать, мне не давали! Я хочу, чтобы всё было по закону! Где мои пять лямов?
— Антонина Викторовна, — сказал Серебряников. — Откуда гражданин вчера в середине дня знал дату вашей выездной проверки?
Она молчала. Переспрашивать Серебряников не стал.
Я решил, что пора. Вчера я говорил этому человеку «вы» и «когда вам удобно». Сегодня он стоял в моём холле, дышал на моего администратора перегаром и требовал пять миллионов за зверя, забившегося от него в угол.
— Слушай сюда, — сказал я Пахомову. — Хочешь пять лямов, беги за своим дружком, пока далеко не убежал, и подавайте на меня в суд. Только я подам встречный. У меня есть акт осмотра, составленный в ночь, когда твоего Мшистого принесли с пустыря. Любовь Степановна, карту Мшистого, пожалуйста.
Люба достала из шкафа папку с зелёной наклейкой. Акт лежал в ней первым листом, двойной, с печатью и схемой, и шею на схеме я сам обвёл красной ручкой две недели назад.
— Истощение и обезвоживание, — прочёл я вслух. — Мох свалявшийся, местами с подопревшей кожей, за зверем не ухаживали месяцами. На шее под мхом кольцевой рубец от металлического фиксатора. Рубец старый, зарос полностью. Фиксатор был затянут туже допустимого и долго носился. На пустыре такой след получить негде, его оставляет ошейник, а ошейник на зверя надевает хозяин.
Пахомов побагровел и ничего не ответил.
— Можно мне? — попросил Серебряников.
Он читал акт внимательнее, чем всё остальное за это утро. Перевернул лист и долго смотрел на схему, потом вернулся к дате в начале и снял очки.
— Вы были в курсе этого, Антонина Викторовна? — спросил он.
Комарова сглотнула, и в тишине холла это было слышно.
— Мне этого не предъявляли, — сказала она.
— А должны были спросить сами, — голос он понизил, и Комарова подалась назад. — Зверь у вас на глазах шарахается от владельца, а от владельца несёт с порога. Вот в чём ваша работа заключается, Антонина Викторовна, пресекать жестокое обращение с петами, а не кошмарить клиники. Понятыми у вас записан заявитель с его юристом. Проверка назначена раньше жалобы. А лицензию вы пришли отбирать у людей, открывших ночью дверь умирающей ласке. Вы уволены.
— Валерий Петрович! — она всплеснула руками, и серая брошюра слетела со стойки на пол. — Да как же… Вы не имеете… У меня выслуга, я буду обжаловать, я в управление напишу, я…
— Папку оставьте на стойке, — сказал он.
— Валерий Петрович, я же по новой редакции, там чёрным по белому…
— Пошла вон, — сказал Серебряников.
Сказал он это так же негромко, как всё остальное. Комарова прижала сумку к животу, на место папки, и пошла к двери. Плакать она начала на полдороге, в голос, размазывая тушь кулаком. Саня, звавший её Комарихой с самого первого её визита, отвернулся к стене. Дверь за ней закрылась.
Жалости я в себе поискал и не нашёл. Врага, продержавшегося так долго, убрали за сорок минут, и сделал это посторонний человек в шляпе.
— Теперь ты, — Серебряников повернулся к Пахомову, и на «ты» он перешёл без всякого усилия. — Зверя тебе не отдадут. Иди в любые суды, в какие хочешь. Мшистый остаётся здесь, в клинике. В течение трёх дней его заберут в изолятор надзора, и там он будет до суда. Я сам подам на тебя в прокуратуру, за жестокое обращение. Все документы у меня есть. Свободен.
Пахомов хватал воздух ртом. Лицо у него из багрового сделалось сизым, и я по привычке прикинул ему давление, выходило под двести. Он поискал глазами юриста, потом Комарову и никого не нашёл. Выходя, он задел плечом косяк.
Фразу про документы я отметил и отложил. Акт он впервые увидел десять минут назад и держал в руках единственный экземпляр. Какие ещё документы у него есть и откуда, спрашивать было не время.
В холле было тихо. Шесть человек и один барс смотрели на невысокого мужчину с бородкой. Серебряников надел очки и оглядел нас по очереди. Улыбка у него оказалась неожиданно домашняя.
— А чай тут наливают? — спросил он.
Люба с Ксюшей сорвались с места одновременно и столкнулись в дверях ординаторской. Минут пять оттуда доносился звон чашек и Любин голос, требовавший хорошую скатерть, хотя скатерти у нас никогда не было. Потом всё стихло, и жизнь клиники пошла своим чередом, потому что на крыльце уже топталась первая запись с переноской. Смолина и Денисов разошлись по смотровым. Ксюша с Любой встали за стойку. Саня ушёл в стационар, и я догадывался, кого он там первым делом выпустит из укрытия. Доклад в двух пунктах, надо полагать, ждал меня сразу после чая.
Мы с Серебряниковым остались в ординаторской вдвоём. На столе стоял чайник с двумя парадными чашками и жестяная коробка из-под датского печенья. В коробке лежали Любины кексы, принесённые утром из дома, с изюмом и лимонной цедрой.
— Лихо вы их, — сказал я, разливая чай. — Я к этому утру неделю готовился, мы холодильник по упаковке перебирали. А вы вошли, сняли шляпу, и через сорок минут в холле никого.
— Да что уж там, — он взял кекс. — Дело нехитрое, когда бумаги на твоей стороне, а у вас они на редкость…
Он откусил, замолчал на полуслове и стал медленно жевать. Потом посмотрел на кекс.
— Это же шедевр, — сказал он. — Язык проглотить можно. Это кто пёк?
— Любовь Степановна пекла, администратор наш, вы её журнал читали, — сказал я. — Она их из дома носит, в этой самой коробке, и каждый раз говорит, что не получились.
— Передайте Любови Степановне, что к её журналу у надзора претензий нет, а к кексам есть, — он
