Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский
— Красавец! — умилилась Любовь Степановна и отбыла к пирожкам.
«Красавец» досидел, пока она скроется, посмотрел на меня одним глазом, и в этом взгляде читался рапорт о неуставном обмундировании, поданный разом по всем инстанциям. Снимать бант он, что характерно, не стал. Праздник есть праздник.
Феликс занял позицию наблюдателя-распорядителя на верхней перекладине навеса, с осанкой маршала в опале и алым бантом на шее. Парад его мечты уходил из-под его команды, страдал он молча, с достоинством, только грудь держал так, что перекладина поскрипывала.
А над разметкой парадного круга, на высоте третьего этажа, неподвижно висела пчела.
Висела она ровно по центру маршрута, как вешают камеру над стадионом, и у меня было стойкое ощущение, что генплан мероприятия уже отснят, изучен и подшит. Я поймал себя на том, что последние вводные раздаю тише обычного, и усилием воли вернул голосу нормальную громкость.
Последним штрихом Ксюша вынесла и установила у ворот каллиграфическую табличку, на подставке, «Фестиваль двора. Вход свободный. Звери приветствуются».
Ворота двора открылись.
Народ пошёл сразу, потоком.
Сарафан Любови Степановны и афиши Ксюши сработали в связке. К одиннадцати во дворе было не протолкнуться, дети носились между столиками, старики оккупировали лавки в тени, к пирогам выстроились две очереди, к Василисе третья, и над всем этим стоял гул хорошего праздника, густой и ни с чем не путаемый.
В первом часу в воротах обнаружился Гундосов.
Виктор Степанович явился при полном параде, в пиджаке, с той самой строгой папкой под мышкой, и на его лице было написано «в порядке контроля». Меня он нашёл взглядом сквозь толпу и двинулся навстречу официальным шагом.
— Покровский. Проверка исполнения условий согласования, — он раскрыл папку, и из неё, между двумя листами регламента, показался знакомый бланк с фиолетовым оттиском. — И оригинал вам, под подпись. Чтобы вы к нам лишний раз не ходили, у вас, я смотрю, мероприятие.
«Одобрено» стояло в нужной графе, с идеальной параллельностью краю листа. Я расписался в получении, мы оба сделали вид, что доставка документа на дом входит в регламент.
Папку он при этом держал раскрытой настолько, чтобы из неё не выглядывал уголок второго листа, по виду совершенно неслужебного, в клеточку, со списком, я тактично не стал приглядываться.
Контроля Виктора Степановича хватило минут на десять.
Сначала он строго обошёл периметр, сверяясь с планом, потом остановился у парадного круга, где хозяйка расчёсывала перед выходом рыжего мейн-куна размером с рысь. Дальше папка перекочевала под мышку поглубже, рука сама потянулась к коту, и дальше ведущего специалиста отдела благоустройства я видел только мельком, то у одного зверя, то у другого, его лицо с каждым разом становилось всё менее ведомственным.
Мейн-кун к тому моменту уже сидел у Виктора Степановича на руках, папка лежала на лавке, придавленная для верности его же пиджаком.
А потом начался парад.
Люди вели своих зверей по размеченному кругу, под аплодисменты, комментарии Ксюши в мегафон, и у каждого выхода была своя история. Шли собаки и коты в шлейках, прошёл кролик в парадной попоне, хорёк ехал, обвив хозяйскую шею живым воротником.
Шуточные номинации разлетались из мегафона одна за другой, «самый солидный», «самый пушистый», «приз зрительских симпатий в категории до килограмма».
Гвоздём колонны, по решению Ксюши, шёл Пухлежуй.
Вёл его Саня, в новой шлейке, торжественным шагом, и травоядная мохнатая сосиска плыла по кругу, добродушно облизывая воздух в сторону каждого, кто аплодировал персонально ей.
У стены историй как раз висела её пара фотографий, слева Пухлежуй лежит несчастный, справа, счастливый, и Ксюша в мегафон объявила, что разницу видно по ушам. Двор разницу увидел и одобрил овацией.
— Объявляется номинация «богатырская линия»! — гремела Ксюша в мегафон, и по кругу двинулся дог, за ним, для контраста, чей-то той-терьер, шедший с апломбом дога.
Отдельным номером прошёл раскатный бигль.
Крепкий рыжий пёс, тот самый, что месяц назад входил в мою смотровую с хрипом вместо голоса, вышел на середину круга, набрал воздуха и дал. Раскат лёг на весь двор, с обертонами, с фирменной глубиной, слышно его было, полагаю, за два квартала. Двор ахнул и зааплодировал, хозяин-дачник в клетчатой рубахе сиял так, что мог бы работать третьей точкой углеводного счастья.
— Та шо ж он голосистый какой! — комментировала Любовь Степановна из первого ряда, вытирая слёзы восторга. — Это ж не собака, это ж баян с ушами!
Следом прошествовал Персик.
Морская свинка ехала на руках у своей интеллигентной хозяйки рыжим меховым шаром, и на середине круга, точно на аплодисментах, выпустила в небо маленькое, радостное, белое облачко, без всякого грибка. Толпа хором умилилась, Ксюша в мегафон объявила «наш действующий парогенератор», и Персик пыхнул ещё раз, на бис.
Пуховика на периметре к середине парада облюбовали дети. Барс в парадной шлейке шёл своим караульным маршрутом, а за ним, на почтительной дистанции, двигался хвост из четырёх мальчишек и одной решительной девочки лет пяти, которая в итоге и решилась, догнала и погладила. Пуховик остановился, выдержал процедуру с терпением полкового ветерана и лизнул девочку в макушку, отчего очередь на поглаживание выросла вдвое.
Пчела за парадом наблюдала с профессиональным интересом.
Она снизилась, пошла над кругом на высоте человеческого роста, и звери её почувствовали. Мейн-кун проводил её долгим охотничьим взглядом, обычные насекомые от такого меняют планы. Хорёк дёрнулся на хозяйской шее. Чей-то шпиц шарахнулся и облаял пустоту, хозяйка извинялась, «он у нас нервный». Пчела не отреагировала ни на кота, ни на лай. Она летела своим инспекционным маршрутом, с периметра её вёл Пуховик немигающим взглядом.
«…опять она… не слышу её… летает, а внутри тихо…»
Это было хуже всего. Любую живность этого города мой барс слышал, как я слышу пациентов, кто словом, кто цветом, кто тёплым фоном. Эта летала у него перед носом и звучала тишиной.
Я отложил это в дальний ящик, до вечера. Двор гудел, праздник шёл в полный рост, и у меня на ближайшие часы была роль хозяина, а роли надо играть до конца.
Эмоциональным сердцем дня, как и рассчитывала Ксюша, стала стена историй.
К ней стояла живая очередь, она не рассасывалась часами. Люди читали таблички, «Меня вылечили здесь», разглядывали пары фотографий, слева несчастье, справа результат, и находили в этих парах своих.
Хозяйка Барсички держала возле стенда персональный пост и рассказывала историю спасения каждому, кто задерживался дольше,
