Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский
Записная книжка у выездного столика Денисова пухла на глазах, люди, разогретые историями, записывались на приёмы семьями, «и кошку заодно покажем, и попугая». Денисов принимал записи с непроницаемым лицом, и только по тому, как он расправлял плечи над журналом, было видно, что счёт новых клиентов он ведёт с наслаждением.
Рядом хозяйка крякающего кота демонстрировала самого кота, кот по запросу публики важно крякал, с осознанием своей уникальности, и с каждым кряком очередь к стене прирастала. Этот недуг мы вылечили, и теперь он крякал специально.
Я стоял у крыльца, смотрел на всё это и позволял себе тихую гордость.
А потом поднял глаза и посмотрел через улицу.
Витрина «Эволюционариума» сегодня была пустой. Золотые буквы горели на солнце всё так же дорого, ковровая дорожка лежала всё так же ровно, но за стеклом не было ни одного клиента.
Весь трафик квартала, весь его дневной поток, с детьми, зверями и кошельками, находился сейчас здесь, в моём дворе, ел пироги Валентины и записывался на приёмы к Денисову.
За стеклом, в глубине пустого зала, стояли две фигуры. Флаберович и Якубс, оба, без улыбок, и смотрели через улицу на наш двор.
У самой витрины, на нашей стороне улицы, тем временем шла своя мелкая жизнь, прохожие, шедшие мимо «Эволюционариума», притормаживали, читали золотые буквы и шли дальше, на музыку, во двор, к пирогам. Автоматическая дверь сегодня не открылась ни разу.
Я не отвёл глаз. Мгновение мы обменивались взглядами, молча, через два стекла, без единого жеста, и счёт этого раунда читался на табло без комментаторов. Потом фигуры отступили в глубину зала, и витрина осталась пустой.
— Любуетесь, Михаил Алексеевич?
Голос я узнал со спины. У стены историй, с блокнотом в руке и диктофоном на ремешке, стояла Ирэна Львовна Штерн, собранная, в неброском дорогом костюме, и смотрела на меня с обычной своей прохладной иронией.
— Ирэна Львовна. Не ждал, честно говоря.
— Я за вашими соседями приглядываю, Михаил Алексеевич. А у вас тут удобная точка обзора. Ну и материал сам в руки идёт.
Она кивнула на стену историй, на очередь, хозяйку Барсички, выходившую на новый виток эпоса, и в глазах её стоял холодный рабочий интерес коллекционера, нашедшего непуганое месторождение.
— Кстати, Михаил Алексеевич, — Штерн сделала пометку и подняла глаза. — Пара, которую вы мне переосматривали, полностью здорова, подтверждено вторым независимым. Так что мой интерес к соседям с этого дня перестал быть личным и стал принципиальным. С принципиальным интересом я работаю тщательнее.
— Сочувствую соседям.
— Не стоит, — сказала она.
Работала она красиво. Подходила к людям у стены, представлялась, включала диктофон, и люди рассказывали ей охотно, наперебой, про диагнозы и спасения, про очереди, в которых не страшно ждать.
Штерн кивала, уточняла даты, фиксировала в блокнот. Фактура ложилась к ней в диктофон часами, добровольно и бесплатно, и для чего эта фактура однажды пригодится, мы с ней оба понимали без слов.
Пятьдесят живых историй с датами и фамилиями весят в нужном кабинете больше любой экспертизы, собирала их сейчас женщина, с которой в нужных кабинетах здоровались по имени-отчеству.
Соседям напротив сегодняшний день дорого стоил уже сейчас. Судя по темпу, с которым работала Ирэна Львовна, главный счёт им ещё даже не выписали.
К трём часам двор притих и стянулся к пятачку под навесом, начиналась лекция.
Смолина вышла к публике в белом халате поверх платья, с одним листом в руке, и первое время над пятачком висела неуверенность, толпа примеривалась к строгой женщине без улыбки. Неуверенности хватило ровно на первую фразу.
— Тема нашего разговора, — сказала Смолина лекционным голосом, — пять признаков того, что ваш зверь болен и молчит об этом.
Дальше двор слушал, до самого последнего ряда.
Холодная, педантичная манера, которая в клинике держала дистанцию, здесь развернулась чистой профессиональной силой. Смолина шла по признакам, по одному, сухо, без запугивания, с примерами, от которых по рядам прокатывалось узнавание, «изменился запах», «прячется там, где раньше не прятался». Задние ряды перестали жевать пироги на втором признаке. На третьем над пятачком повисла рабочая тишина аудитории, конспектирующей в телефоны.
А на пятом признаке лекция сменила температуру.
— Признак пятый, — сказала Смолина. — Зверь стал слишком послушным. Слишком спокойным. Удобным.
И дальше, всё тем же голосом, без единого имени и адреса, она объяснила квартальному сходу, что такое Ядро, как зреют его узлы, чем настоящая стабилизация отличается от форсированного разгона и что остаётся от Ядра, которое разогнали без подготовки, ради быстрого и красивого результата. Слово «Эволюционариум» не прозвучало ни разу. Юридически лекция была стерильна.
Но читалась она кварталом однозначно, и в пятидесяти метрах от чужой капсулы каждое её слово горело, как облитое керосином. В головы слушателей, обычных владельцев зверей, аккуратно закладывалось знание, которое очень скоро станет оружием.
Слушая её, я отдельно отметил дистанцию, которую эта женщина прошла. Из ревизора с планшетом, каталогизировавшего наши странности, в лектора, добровольно вставшего перед кварталом защищать нашу медицину. Синдикат, потерявший такого специалиста, о размере потери, похоже, до сих пор не догадывался.
Я стоял в задних рядах и смотрел вверх. Над пятачком, на границе света и тени от навеса, неподвижно стояла в воздухе пчела. Стояла терпеливо, на одном месте, и больше всего это было похоже на конспект.
Вопросы посыпались градом, и Смолина разбирала их по одному, не упрощая и не пугая. Про корма, про прививки, про «а если он у меня». На выходе с пятачка Любовь Степановна раздавала памятки, отпечатанные Ксюшей, стопка таяла со скоростью пирожков.
Смолиной долго аплодировали всем двором, с одобрительным гулом. Она приняла аплодисменты коротким наклоном головы, единственно возможным для неё жестом, и сошла с пятачка.
А я развернулся и пошёл искать Панкратыча.
По дороге меня трижды остановили с благодарностями, дважды с вопросами про запись и один раз с предложением руки и сердца от девочки лет пяти, той самой, гладившей барса. Предложение я вежливо отложил до её совершеннолетия.
Панкратыч нашёлся у медово-пироговой точки, где он, сияя, принимал комплименты Валентининой выпечке, гордясь громче неё самой.
Я отвёл его в сторону, за угол навеса, где толпа редела, и показал глазами вверх.
— Семён Панкратыч. Вон та пчела. Гляньте профессионально.
Панкратыч задрал голову и прищурился. Смотрел он долго, всерьёз, забыв про пироги, лицо его по ходу этого осмотра меняло выражения, как небо в ветреный день.
— Эт не моя,
