Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский
Он ушёл. Я убрал конверт во внутренний карман. За эти десять минут ко мне вышли все, кто был в здании, и предлог нашёлся у каждого, хотя половине он был не нужен.
— Любовь Степановна, а Екатерина Андреевна где? — спросил я. — Она же после проверки пошла во вторую смотровую.
— Та ушла она, — Люба махнула рукой в сторону двери. — Приняла первую запись, карту мне положила и ушла, вы ещё чай пили. Сказала «до субботы». Я ей говорю, Екатерина Андреевна, вы шо, не подождёте, там же решается. А она говорит, мне потом расскажут.
По моему же правилу после ночного дежурства ей полагалось идти домой. Человек она холодный и сдержанный, кричать «ура» в холле не стала бы ни при каких обстоятельствах, всё это я понимал. При этом Петрович ради этой новости пришел из лаборатории, куда новости обычно доходят на третий день. Старший врач, просидевшая здесь всю ночь перед комиссией, ушла и не спросила, осталась ли у клиники лицензия. Мне это показалось странным, и объяснение про усталость эту странность до конца не закрывало.
Тут я вспомнил про доклад в двух пунктах. Утром Смолина сама сказала мне, что Феликс просился дождаться меня и что она не разрешила.
— Я в стационар, — сказал я Любе. — Если что срочное, зовите.
Пуховик встал с пледа, потянулся передними лапами и пошёл за мной.
В стационаре шёл митинг. Его было слышно ещё из коридора.
— Кто не работает, тот не ест! — скрипел Феликс со своей жерди у окна. — Барс состоит в гарнизоне и обязан нести караульную службу по графику! График составлен, утверждён и вывешен!
— Он ест, — лениво отозвался Паскаль из-под лампы. — Я видел. Два раза в день, и ещё плед.
— От каждого по способностям! Способности у барса имеются, он способен лежать у входа осмысленно!
— Он и так лежит у входа, Феликс, — Паскаль зевнул. — Он там лежал, когда тебя ещё в клетке принесли. Ты хочешь, чтобы он лежал там же, но по твоей бумажке. Коту бумажка не нужна, кот лежит, где ему тепло.
— Барс не кот! Барс есть трудящийся! Я требую занести в протокол, что хамелеон разлагает дисциплину с позиций мелкобуржуазного индивидуализма!
Паскаль на это даже не открыл второй глаз, и именно это бесило коменданта сильнее любых возражений. Перья на загривке стояли торчком. Нюша, успевшая вернуться из ординаторской раньше меня, сидела и следила за спором, поворачивая пятачок от одного к другому.
Предмет спора остановился рядом со мной в дверях, сел и обернул лапы хвостом. Я приоткрылся ему навстречу.
«…шумят… оба… маленькие… как котята в коробке…»
— Согласен, — сказал я вполголоса. — Дети малые, что один, что другой.
Он потёрся лбом о моё колено, лоб пришёлся мне уже заметно выше, чем месяц назад. Барс рос. С проверками, быком и сурком я совсем забросил наши с ним занятия, а такие вещи в его возрасте запускать нельзя, канал без нагрузки ленится так же, как мышца. Я поставил себе мысленную бирку «вернуть тренировки, со следующей недели, без отговорок» и шагнул в стационар.
— Феликс, угомонись, — я встал между жердью и лампой. — Барс ни в какой караул не заступает, у него своя работа, делает он её хорошо, юрист сегодня обходил его вдоль стенки. Сними график. А теперь рассказывай, с чем ты утром рвался ко мне. Екатерина Андреевна сказала, что в двух пунктах.
Феликс сложил крылья, перья на загривке улеглись сами собой. Митинг кончился, и начался доклад. Между этими режимами он переключался без зазора.
— Докладываю, — отчеканил он. — Доклад относится к ночи со среды на четверг. Дежурила старший врач Смолина. Пункт первый. В ноль часов сорок минут Смолина извлекла из шкафа карту Мшистого, раскрыла её на стойке и произвела съёмку акта осмотра на личный телефон. Два снимка. Карту вернула на место.
— Погоди, — сказал я. — Какой именно лист? В карте их целая пачка.
— Акт осмотра при поступлении, — Феликс отвечал без запинки. — Двойной лист с печатью и схемой, где вы красной ручкой обвели шею. Снята лицевая сторона и оборот. Оба снимка она проверила на экране с увеличением.
— Она тебя видела? — я подошёл ближе к жерди.
— Я находился на антресоли, в тени. Полагаю, что нет. Утверждать не берусь.
Я кивнул ему, чтобы продолжал.
— Пункт второй. После съёмки Смолина проследовала в кладовку и прикрыла дверь, оставив щель. Я сменил позицию и наблюдал с косяка процедурной. Она стояла лицом к дальней стене, держала ладонь на штукатурке и говорила вполголоса. Слов я не разобрал. Продолжительность шесть минут, счёт вёл лично. В час ноль-ноль она записала в журнал, что обход выполнен и изменений нет.
— Ей кто-нибудь отвечал? — спросил я.
— Вслух никто. У меня в голове было пусто. Либо объект за стеной молчал, либо беседовал с ней одной. Установить не представилось возможным.
— А ты почему не вмешался? — спросил я. — Раньше ты бы с этого косяка спикировал ей на голову с речью про бдительность, и я бы узнал обо всём по крику.
Феликс переступил на жерди и посмотрел в окно.
— Я принял решение не пикировать, — сообщил он. — Основание, разъяснение, полученное в прихожей. Если старший врач делала положенное, я бы второй раз за неделю оскорбил человека без повода. Если неположенное, я бы предупредил её криком. Оба исхода вы оценили бы одним словом, это слово мне известно.
— Оценил бы, — согласился я. — Ты всё сделал правильно, комендант. Докладывать ты умеешь лучше половины людей, с которыми я работал.
Он надулся от удовольствия так, что стал шире жерди. Я сел на табурет у клетки и начал раскладывать услышанное по полкам, а раскладывалось оно плохо.
Старший врач имеет доступ к любой карте, это её право. Сам акт перестал быть тайной сегодня утром, когда я зачитал его вслух при Серебряникове и при всех, кто стоял в холле. Вреда от двух снимков я не видел. Я вспомнил фразу Серебряникова «все документы у меня есть» и положил её рядом с этими снимками. Одно подходило к другому, и подходило подозрительно легко, а на лёгких совпадениях я за свою практику ошибался чаще, чем на трудных. Сюда же просилась утренняя мысль о том, что про сурка Комаровой кто-то рассказал. Её я придержал, потому что на днях сам доказывал Денисову, что Комарова могла выйти на Пахомова без посторонней помощи. Шесть минут у стены ложились на полку ещё
