Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский
— Ничего с ней не будет, — он надел очки. — Я её уволил, безвозвратно, и поделом ей. Пусть пишет куда хочет. Три нарушения за одно утро, с подписями понятых, ей ни одно управление не простит, а понятых она привела сама. У вас будет новый инспектор.
— Новый, — повторил я. — Знаете, я к старому как-то притерпелся. Я знал, чего от неё ждать. Она приходила, я вздрагивал, у нас с ней был режим.
— Новый будет читать регламент в действующей редакции и применять его по назначению, — сказал Серебряников. — Большего я вам обещать не могу, люди у нас разные.
Он допил чай и поднялся. Шляпа лежала на подоконнике, он взял её и подержал в руках, глядя на жестяную коробку.
— Берите, — я подвинул к нему коробку. — Любовь Степановна мне не простит, если надзор уйдёт от нас с пустыми руками. Она и так считает, что они не получились.
— Не получились, — повторил он с уважением и завернул два кекса в салфетку. — Михаил Алексеевич, спасибо вам за содействие. За порядок отдельное спасибо. Я давно хожу по заведениям и в первый раз ушёл из стационара с желанием что-нибудь у себя в кабинете переклеить так же. Провожать не надо, дорогу я знаю.
Нюша проводила салфетку взглядом до самой двери. Когда колокольчик в холле звякнул, она посмотрела на меня.
— Два осталось, — я закрыл коробку крышкой. — Один твой, но после обеда. И спасибо, что молчала.
— Я очень старалась, — шёпотом ответила Нюша. — Он так вкусно крошил.
Я взял заключение со стола, убрал его обратно в конверт и пошёл в холл.
Приём шёл полным ходом. У окна сидела женщина с переноской на коленях, рядом с ней мужчина держал на поводке что-то лохматое и сонное, Ксюша у стойки записывала третьего. Из первой смотровой доносился голос Денисова, объяснявшего кому-то схему капель. Все были заняты делом, и при этом все посмотрели на меня. Ксюша подняла голову от журнала, Саня высунулся из коридора со шваброй.
Люба дождалась, пока я дойду до стойки.
— Михал Алексеич, та вы ж прямо светитесь, — сказала она. — Ну шо там? Шо он вам дал? Я ж видела, он конверт доставал, когда чашки носила. Вы не думайте, я не подслушивала, я за кексы переживала.
— Кексы он оценил, об этом отдельно, — ответил я. — Любовь Степановна, большая часть у нас сделана. Это заключение надзора. Проверку мы прошли, и по бумагам заведение признано годным под клинику. Остался мой экзамен, он на мне, и после него мы меняем рамку на стене. Мы в шаге от официального статуса.
Люба набрала воздуха. Я понял, что сейчас будет, и не успел.
— Ура-а-а! — закричала она на весь холл и вскинула обе руки.
Лохматое на поводке проснулось и гавкнуло. Женщина у окна прижала переноску к груди. Из смотровой выглянул хозяин с пузырьком капель в руке, за его плечом показался Денисов. Пуховик на своём пледе у входа поднял голову, убедился, что никого не едят, и положил её обратно на лапы.
— Любовь Степановна, тише, — попросил я. — У нас люди. Они пришли лечить зверей, им наша радость ни к чему.
— Та пусть слушают, им шо, жалко? — она всё-таки перешла на шёпот и прикрыла рот ладонью. — Господи, Михал Алексеич. Клиника. Это ж теперь и вывеску менять.
Она перегнулась ко мне через стойку.
— А эта-то, — прошипела она. — Мерзкая баба, прости господи. Та я б ей ту брошюрку серую, шо она тут трясла, я б ей её по всем её полостям разложила, по новой редакции. И папку сверху. Вон она, папка её, так на стойке и лежит, я её трогать брезгую.
— Папку уберите в сейф и не открывайте, за ней могут прийти, — я понизил голос. — И вот ещё что. Валерий Петрович просил вам передать дословно. К вашему журналу у надзора претензий нет, а к кексам есть, их мало.
— Та они ж не получились, — сказала Люба и покраснела. — Там цедры перебор.
Из коридора вылетели Саня с Ксюшей. Ксюша успела обежать стойку, по дороге зацепив локтем стакан с ручками, Саня поймал его у самого пола.
— Ну чё, шеф? — выпалил он. — Мы клиника или где? Люба так орала, что у меня Мшистый в изоляторе присел.
— Михаил Алексеевич, это правда? Это оно? Там печать? — Ксюша тянула шею к конверту. — Я с утра карты раскладывала, мне выпала «Звезда», прямая, я никому не сказала, чтобы не сглазить!
Я рассказал им то же самое, слово в слово, показал лист, не выпуская его из рук, потому что у Ксюши в руках бумага долго не живёт. Ксюша пискнула в кулак. Саня хлопнул меня по плечу, вспомнил, что я начальство, и сделал вид, что стряхивал нитку.
— Экзамен вы сдадите, — сказала Ксюша тихо и уже совсем другим голосом. — Это я без карт знаю.
— Сдам, куда я денусь, — согласился я. — А теперь оба марш к пациентам. У Сани швабра стоит посреди коридора, и об неё сейчас кто-нибудь убьётся.
Они убежали. Минуты через две из первой смотровой вышел Денисов, проводил хозяина до двери и направился к шкафу с картами. Он шёл очень деловито, открыл шкаф, вытянул папку из нижнего ряда, раскрыл и стал смотреть в неё с большим вниманием.
— Я, собственно, за картой, — сообщил он, не поворачиваясь. — У меня следующий по записи. А вы, Михаил Алексеевич, как, договорили с ним? Он надолго у нас задержался. Я просто спрашиваю, без всякой цели.
— Кирилл, ты держишь карту Мшистого, у неё зелёная наклейка, и она тебе сейчас точно не нужна, — я достал конверт. — Можешь не прятаться. Вот бумага, читай. Проверку мы прошли, и всё у нас тип-топ.
Он взял лист обеими руками и прочитал его так же, как я, дважды. На втором проходе у него порозовели уши.
— Ура, — негромко сказал Денисов.
Лист он вернул, папку с зелёной наклейкой сунул в шкаф и быстрым шагом ушёл в смотровую, так и не взяв никакой карты.
Последним пришел Петрович. Он встал в дверях коридора, вытирая руки ветошью, и оглядел холл.
— Ну чё, — прогудел он. — Отбились, Михаил Алексеевич? Я слышал, кто-то кричал. Думал, режут, потом прислушался, вроде радуются.
— Отбились, Петрович. Заключение на руках, остался экзамен.
— Ну и добро, — он кивнул и сунул ветошь в карман халата. — Я тогда пошёл, у меня там
