Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский
Над лотком поднялся столб мягкого изумрудного света и раскрылся в тёмном небе широким медленным куполом.
Двор ахнул одним общим выдохом и замер.
Всполох раскрывался в полной тишине. Он неторопливо цвёл над головами, как цветут только очень уверенные в себе растения, переливался от изумрудного к глубокому малахитовому и таял без дыма и без запаха пороха.
Следом пошёл янтарный заряд тёплого медового оттенка, два купола на мгновение повисли рядом, окрасив запрокинутые лица двора в цвета, которых у августовского неба не бывает.
Дети сидели на плечах у отцов и молчали, что для детей на празднике является высшей формой восторга. У стойки Василисы упал недолитый стакан, и никто этого даже не заметил.
Я стоял у крыльца и смотрел на свой двор.
Любовь Степановна замерла в первом ряду с надкушенным пирожком в руке, про который она забыла, и по её щекам, не встречая никакого сопротивления, шли слёзы. Гундосов снял очки. Без очков ведущий специалист отдела благоустройства оказался человеком лет пятидесяти с лицом мальчишки, которого впервые взяли на настоящий салют, папка его лежала на лавке под пиджаком, и о ней он не вспоминал.
Смолина стояла чуть в стороне от всех, запрокинув голову, рабочее выражение сошло с её лица целиком. Осталось оттаявшее, домашнее выражение, какого я у неё не видел ни разу за все месяцы. Человек шёл по морозу очень долго и только что вошёл в тёплый дом.
Панкратыч, забыв про пироги и про пойманную пчелу, стоял, обнимая Валентину Степановну за плечи, его лапища лежала там бережно, почти невесомо. Валентина Степановна прислонилась к нему, и оба смотрели вверх.
Пуховик на периметре остановился, сел и поднял морду к переливам света. Иней на его усах ловил цветные отсветы и горел крошечными изумрудными точками.
«…светло… красиво… стая рядом… хороший день…»
Хороший, согласился я молча. Очень хороший.
Аркадий тем временем работал. Заряды уходили вверх в его собственном, выверенном ритме, с паузами, после которых каждый новый купол казался ярче предыдущего, по этим паузам было слышно мастера.
К середине программы он выпустил сиреневый, глубокого вечернего тона, и весь двор, от столов до крыш соседних домов, стал сиреневым, как внутренность огромного колокольчика.
Под этим светом я перевёл взгляд через дорогу.
За пустой витриной с золотыми буквами шла погрузка. Флаберович и Якубс, оба лично, без грузчиков, таскали коробки к машинам, цветные отсветы нашего салюта ложились на их спины и на распахнутые багажники машин.
Якубс уронил коробку, присел, сгрёб рассыпавшееся в охапку. Флаберович что-то орал ему, прижимая телефон плечом к уху, и даже через дорогу, без единого слова, в его позе читалась паника.
Праздник моего двора освещал их бегство самым красивым светом этого года.
Я посмотрел на них, улыбнулся одними глазами и вернул взгляд к небу над своим двором, где как раз раскрывался новый янтарный купол.
Финальный заряд Аркадий выпустил двойным. Изумрудный и янтарный раскрылись одновременно, вложенные один в другой, повисели над кварталом и стекли вниз медленным цветным дождём, который погас, не долетев до крыш.
Темнота продержалась один удар сердца.
Потом двор взорвался. Аплодировал весь квартал, стоя и в полную силу. Свистели мальчишки, кто-то стучал ложкой по кружке, и Аркадий, стоявший у пустых лотков, растерянно вытирал руки ветошью, не зная, куда девать лицо.
Овация шла ему, и по нему было видно, что с этим объёмом признания он встретился впервые в жизни.
Будущий король рынка сделал шаг и неловко, по-мальчишески, поклонился.
Расходился народ долго.
У ворот прощались и благодарили, записывались на приём. Спор о лучшем звере парада дошёл до самых ворот и там продолжился. Панкратыч повёл Валентину Степановну домой, неся её пустые короба, походка у него была такая, что короба могли весить тонну.
К позднему вечеру двор почти опустел. Гирлянда горела над пустыми столами, ещё держался самый стойкий хвост праздника, с десяток гостей, которым никак не прощалось.
Женщина с кошачьей переноской дожидалась такси и обсуждала с соседкой запись на прививки. Пожилая пара досматривала стену историй, фотография за фотографией. Гундосов, забравший с лавки папку и пиджак, прощался уже третий раз, с каждым разом всё менее ведомственно, уходить ему, судя по всему, отчаянно не хотелось. Посреди двора, среди сдвинутых лавок, собрались свои.
Ксюша сидела на лавке, привалившись к Сане, и держала в руках остывший какао от Василисы. Саня что-то рассказывал Денисову, размахивая руками на пониженных оборотах, у него уже толком выходило только шёпотом.
Денисов слушал, сняв бейдж «Администратор» и глядя перед собой с тихим недоверием человека, у которого всё получилось. Смолина сидела с краю, с чашкой, и никуда не уходила, что говорило о ней больше любых слов. Любовь Степановна пересчитывала оставшиеся памятки и сворачивала полотенца.
Усталость навалилась разом и накрыла, как тяжёлое одеяло. Клиника расширена и открыта. Квартал наш. Праздник войдёт в историю района, и завтра о нём будут рассказывать.
Сверху спланировал Феликс, сделал круг и сел мне на плечо, чего себе почти никогда не позволял. Бант всё ещё висел у него на шее. Наклонившись к моему уху, комендант произнёс тихо, только для меня:
— Ради такого триумфа рабочего класса, товарищ главврач, можно потерпеть даже бант и обет молчания.
Он снялся с плеча раньше, чем я успел ответить, и улетел в сторону стационара, к арестанту. На душе у меня стало тепло, которое выдают только очень колючие существа и только в очень редкие дни.
Подошла Олеся. Васильковое платье в свете гирлянды стало глубже, темнее, и весь этот длинный день она прошла так, как обещала, гостьей, ни разу не встав к столам помогать, что стоило ей, я видел, серьёзной внутренней борьбы.
— Клинику открыл? — спросила она.
— Открыл.
— Значит, с тебя ресторан.
Вексель был предъявлен к оплате, с процентами, при свидетелях. Я посмотрел на неё и впервые за долгие месяцы не стал говорить «потом».
— Суббота, — сказал я. — Ресторан на набережной. Столик закажу завтра с утра.
Олеся моргнула. Она готовилась торговаться, это было видно по заготовленному прищуру, заготовка пропала зря.
— Запомни, ты сам назвал день, — она рассмеялась, счастливо и легко, и этот смех был лучшим итогом дня.
И в это самое время со стороны улицы раздался визг.
Звук резал вечер, как циркулярная пила, он нёсся к нам от улицы во двор пулей влетел мини-пиг. Маленькая
