Сталинград - Павел Смолин

— Свои?

— Уже да.

Грачёв сидел у стены с винтовкой и своей папкой за пазухой. Рядом лежал новичок. Живой: оглушён гранатой, из уха текла кровь.

Снаружи свистнули. По двору пробежали сапоги. Дуров выстрелил один раз, потом второй. Ответная очередь прошила окна первого этажа и ушла к оврагу.

— Не гнаться! — крикнул я. — По местам! Второй заход будет с гранатами!

Мы разошлись по окнам и лестнице. Кабаков сел у нижнего марша, Тюрин лёг в коридоре за винтовкой, я держал площадку. Гранаты не прилетели.

Из двора автомат прошёлся по окнам первого этажа. Осыпалась штукатурка. Второй ответил от яблони. Дуров вернулся к подвальному окну и один раз выстрелил; второго патрона не потратил.

После третьего свистка автоматы замолчали. По двору прошли две пары сапог, обратно к третьей линии; между ними по земле шаркали каблуки. Тюрин начал подниматься. Я положил ладонь ему на плечо.

Ждали, пока шаги не ушли за дома и не слились со стрельбой у завода. Только тогда посчитали своих.

Пятнадцать вместе со мной. У одного новичка осколок распорол рукав и кожу на плече, другого оглушило. Остальные целы. Длинношинельный стоял у стены и смотрел на площадку, где лежал убитый им немец.

— Второй раз, — сказал ему Митька.

— Чего?

— В дверях не остался. Второй раз считается.

Длинношинельный сел на ступень. Руки у него задрожали только теперь.

Я переломил обрез, вынул неизрасходованный патрон из правого ствола и положил обратно в зелёный ящик.

Синицын принёс из подвала тетрадку и раскрыл на крышке. Записал приход: сорок восемь патронов от стрелка ВОХР Копылова, по расписке. Ниже — расход: шесть.

— Основание? — спросил он.

Я показал на лестницу.

Синицын посмотрел туда, потом вывел в тетрадке: «Уважительное».

Остаток сошёлся: пятьдесят девять. Синицын пересчитал дважды и закрыл ящик.

К концу месяца грачёвское представление вернули: требовалось подтвердить авторство схем. Подписи на копиях не было — я сам велел Грачёву её не ставить. Знание должно быть безымянным.

— Юр, твоё представление вернули на уточнение. Подтверждения нет.

Грачёв поправил очки.

— Так и правильно. Схема — она общая. Её вон Ерёмин крестами размечал, а Гаврилов про землю уточнял.

Он посмотрел на наградной лист, потом достал свою чистовую копию, вывел в верхнем углу: «сост. Ю. Грачёв» — и аккуратно, дважды, зачеркнул. Копию убрал, наградной лист отдал мне.

— Пусть так ходят, лишь бы польза была.

Медали привезли в тот же день, вместе с фуражом и почтой.

Вручали в подвале, без строя. Приехал немолодой майор из штаба полка, вынул из портфеля приказ Военного совета армии и коробочки. Читал фамилию, звание и награду, жал руку. Перед Тюриным задрал голову:

— Ну и здоровый ты.

— Немцы тоже удивляются, — сказал Митька из-за его плеча. — Недолго.

Майор перевёл взгляд на него.

— Этот к награде прилагается?

— Это наказание, товарищ майор, — ответил Тюрин.

Через двадцать минут майор уехал: в тот вечер у него оставалось ещё три подразделения.

«За отвагу» получили Тюрин, Митька и Дуров. «За боевые заслуги» — Ерёмин и Синицын. Полещук был в том же приказе, посмертно. Мне пришла «Отвага» за школу — сентябрьская, запоздавшая больше чем на месяц. На Гаврилова и Пашку-большого ничего не пришло — ни наград, ни отказа.

До Полещука майор дошёл последним. Прочитал фамилию, звание, слово «посмертно», отложил коробочки и протянул Карасёву выписку из приказа. Карасёв передал её Синицыну. Тот сложил лист вчетверо, отнёс в угол, где стоял короб с инструментом, и убрал внутрь, под паяльник.

— С коробом поедет, — сказал он. — Короб-то домой вернётся.

Никто не спросил, откуда он знает про короб. Знал — и всё.

Я достал из кармана затвор — тот, с Тракторного, вычищенный, я так и носил его с собой, не зная зачем, — и отдал. Синицын убрал и его, под паяльник, к выписке, и закрыл крышку.

Следом Карасёв зачитал отдельный приказ по дивизии: мне присвоили воинское звание младшего сержанта. Митька минут десять обращался ко мне по полному званию, потом устал раньше меня.

Дуров открыл коробочку, провёл большим пальцем по медали и убрал её в нагрудный карман — к похоронке. На вечернюю смену ушёл с Тюриным.

Митька надел медаль и полчаса ходил по подвалу боком, чтоб все видели. Потом сел и стал полировать её рукавом. Потом снял, посмотрел на неё в ладони и надел обратно.

Свою коробочку Синицын не открыл.

Он держал её в руках, вертел, потом сунул в карман — и вынул, и опять повертел, и опять сунул. Я смотрел на это минут пять, а Кабаков смотрел дольше.

— Ты чего? — не выдержал Кабаков.

— Ничего, — сказал Синицын.

— Открой, погляди.

— Я гляжу.

— Ты в карман глядишь.

Синицын помолчал.

— Мне за всю жизнь казённого ни разу насовсем не давали, — сказал он. — Всё было или чужое, или не моё, или пока не отняли. — Он опять достал коробочку. — А это, выходит, теперь моё. Навсегда. Даже если помру.

— Особенно если помрёшь, — сказал Кабаков. — Тогда её обратно сдавать велят.

Синицын прижал коробочку к груди.

— Не сдам.

— Ты-то точно. А мы не сдадим. Будем показывать и врать про тебя разное.

Синицын неожиданно рассмеялся и наконец открыл коробочку.

Тут-то Бартош и достал спирт.

Он вынул флягу из сидора — ту самую, неприкосновенную, которой промывали щепку в моей ноге, и ожог, и ещё десяток дырок в разных людях, — и поставил её на ящик посередине.

Подвал замер.

— Дядь Бартош, — осторожно сказал Митька. — Ты ж не пьёшь.

— Я и не буду. Вы пейте.

— А для ран?

— Для ран оставил. — Он свинтил крышку. — А награду не обмыть — примета плохая. Она тогда не приживётся.

Развели водой из котелка. Кабаков разливал по кружкам аккуратно, поровну, на глаз. Свою — белую, с синим ободком, ту самую с кургана — подставил последней. Вышло по одному честному глотку на человека.

Новички сидели в дальнем углу, все шестеро, тихо, как сидят в чужом доме. Кружек на них не хватило — Кабаков прошёл вдоль и каждому плеснул в крышку котелка, по полглотка, не спрашивая фамилий. Длинношинельный принял свою двумя руками.

Спирт обжёг язык и горло, и подвал сразу стал шумнее. Кабаков рассказал про паровозника. Синицын — про то, как