Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский
— А ну цыц, балаганщики, — рявкнул я. — Шестаков, у тебя вольер недомытый. Денисов, бери карту следующего и готовь стол. Ксюша, к телефону. Развели тут детский сад.
Команда прыснула и сделала вид, что взялась за дело, продолжая давиться смешками. Я взял Олесю под локоть и увёл её в стационар, под прикрытие двери, за которой эти трое уже не могли её доставать.
В стационаре было тихо, Олеся принялась выгружать из термопакета контейнеры. Бульон в большой банке, ещё горячий. Котлеты, плотно уложенные, рядом домашнее пюре. Отдельно завёрнутый хлеб. Кормили меня как на убой, и желудок одобрял каждое движение её рук.
Пока она расставляла еду, я заметил в дальнем углу стационара то, чего там утром не было.
Купол с Вэллором стоял на прежнем месте, но теперь его загораживала ширма из трёх створок, обтянутая плотной тканью и поставленная так, чтобы скрыть разом террариум, провода, и дрожащий над ним жар.
Раньше купол стоял открыто, прикрытый только моим присутствием и закрытой дверью. Теперь он был спрятан по-настоящему, от любого случайного взгляда. Ставил эту ширму не я. Я нахмурился и отложил вопрос на потом.
— Садись уже, остынет, — Олеся сунула мне ложку. — И не вздумай говорить, что некогда.
Спорить было бессмысленно и не хотелось. Я сел и накинулся на бульон.
Голод, накопленный за полдня конвейера, гнал меня вперёд, и первую половину банки я опорожнил почти не жуя, обжигался и не замечал этого, заедал котлетой прямо из контейнера. Тело молодое, обмен быстрый, а с утра в нём не было ничего, кроме чая.
Олеся следила за этим процессом со всё возрастающим неодобрением, скрестив руки, и наконец не выдержала.
— Покровский. Ты не ешь, ты заглатываешь, — она ткнула пальцем в мою сторону. — Кусками, как удав. Я полтора часа над этим бульоном стояла, кости вываривала, а ты его в себя за минуту опрокинул, даже вкуса не разобрал. Так и язву наживёшь. Ядовитых петов лечить умеешь, грифонам сердца чинишь, а собственный желудок угробить норовишь.
— Олесь, — я прожевал и виновато развёл руками, — это привычка.
— Привычка, — она покачала головой, но в голосе звучала ворчливая забота, которой меня не баловали. — Все вы спешите, пока вас в больницу не увезут. Жуй медленнее. Хоть пять минут поешь по-человечески. Никто там без тебя не помрёт за пять минут.
Я честно сбавил темп, скорее ради неё, чем ради желудка, и оставшийся бульон доедал размеренно, и он от этого, надо признать, стал вкуснее. Олеся проследила, чтобы я прожевал как следует, удовлетворённо кивнула и только тогда отошла к вольеру леопардёнка. Тот, заслышав её, заворочался и потянулся.
— Можно? — Она оглянулась на меня.
— Бери, он любит руки. Только осторожно, рёбра ещё срастаются.
Она бережно вынула вольтового леопардёнка и взяла его на руки, подложив ладонь под забинтованный бок. Зверёныш доверчиво обмяк, ткнулся носом ей в сгиб локтя и заурчал, пуская из шерсти слабые голубые искорки. Олеся замерла, боясь шевельнуться, с восхищённо-серьёзным лицом человека, впервые взявшего на руки что-то живое и хрупкое.
Я смотрел на неё, жевал котлету и вдруг расплылся в улыбке, потому что услышал то, что слышал только я.
«…мама… тёплая мама пришла… мягко… хорошо…»
Олеся подняла на меня глаза, и они у неё мгновенно заблестели. Она прижала леопардёнка к себе чуть крепче, склонилась над ним и совсем тихо, чтобы не разбудить, погладила между ушами.
— Мама, здесь, — прошептала она зверёнышу. Надо же, как будто слышала.— Ишь ты. Маленький.
И вид у неё был такой, что я забыл про котлету.
Я доел, вытер губы салфеткой и встал. Подошёл к Олесе сзади, осторожно, чтобы не потревожить дремлющего у неё на руках леопардёнка, обнял её за талию и уткнулся носом в макушку.
— С тобой так тепло, — выговорил я ей в волосы, но пора работать.
— Знаю, — она кивнула, не оборачиваясь, чтобы не разбудить зверёныша. — Иди уж. Я понимаю.
Я видел, что она понимает, и от этого теплело ещё сильнее. Олеся не дёргала меня, не обижалась на вечную нехватку времени, не устраивала сцен из-за того, что я живу клиникой. Она приносила бульон и говорила «я понимаю», и это стоило дороже любых слов.
— Слушай, — я не разжал рук. — А давай устроим выходной. Один. Целый день, только ты и я. Без клиники и кафе. Просто наш день.
Олеся усмехнулась, и я почувствовал движение её плеч.
— Миш. С нашими графиками целый выходной вдвоём, это из области фантастики. У меня смены, у тебя клиника.
— Клиника подождет, — я говорил ей в макушку. — Денисов один день подержит оборону, он уже почти готов. Мангуст стабилен. Один день, Олесь. Мы его заслужили.
Она повернулась в кольце моих рук, медленно, чтобы не потревожить спящего леопардёнка, оказалась лицом к лицу, ее серые глаза посмотрели на меня, серьёзно, без обычной насмешки. Потом приподнялась и поцеловала меня в губы. Долго, тепло, без вчерашней отчаянной жадности, спокойно и хорошо.
— Давай попробуем, — сказала она, отстранившись на сантиметр. — В субботу. Если ничего не рухнет. Договорились?
— Договорились, — я не удержался и прищурился. — Целый день… а может, заодно и ночь?
Она отстранилась совсем, фыркнула и щёлкнула меня по носу свободной рукой.
— Но-но. Не закидывай удочку так далеко, деловой. Сначала выходной выгуляем, а там посмотрим на твоё поведение.
И ушла, передав мне на руки сонного леопардёнка, забрав пустые контейнеры и оставив меня посреди стационара с улыбкой, которую я не очень-то и прятал.
Я стоял, держал тёплого зверёныша, смотрел на закрывшуюся за Олесей дверь, и на губах ещё держался вкус поцелуя. Хорошо мне было. Просто, по-человечески хорошо.
Идиллию, разумеется, нарушил Феликс.
— Одобряю, — проскрипело с жёрдочки, и я обернулся. Сова сидела нахохлившись и смотрела на меня с видом партийного работника, утверждающего кадровое назначение. — Решительно одобряю выбор, товарищ Покровский. Хорошая она. Правильная.
— Маркс, — я вздохнул. — Ну хоть ты не лезь.
— Лезу по идейным соображениям, — Феликс распушил перья. — Анализирую с классовых позиций. Самка трудовая, при деле, работает у плиты, не белоручка. Готовит сытно, я по запаху из коридора оценил, наваристо. Преданная, носит пропитание соратнику в разгар трудового дня.
