Квартира номер семь - Грег Ф. Гифьюн
С громким хлопком он затрясся, заскрежетал и начал подниматься — медленно вознося меня к Квартире Семь.
— 8 —
Я перевернулся, закашлялся, потом с трудом сел и спустил ноги на холодный пол. Живот крутило, тошнота накатывала волнами. Господи, подумал я, здесь же ледяной холод. Дрожа, я потянулся за одеялами, стащил их со старого матраса и закутался в них. На многих были дыры и прорехи, и они стали настолько тонкими, что кое-где просвечивали, — но если набросить их побольше и завернуться потуже, они всё ещё грели. Я сидел на краю матраса в тёмной комнате — растерянный, разбитый, дрожащий и с тошнотой. Я почесал голову. Волосы жирные и требовали мытья — как, собственно, и весь я, — а во рту стоял привкус скисшего молока.
Я щёлкнул выключателем у старого ящика, служившего прикроватной тумбочкой, — и тут же вспомнил, что электричество у нас давно отключили. Я пошарил в темноте, нашёл сигареты и книжку спичек. Чиркнул одной и поднёс к свечке на ящике, наблюдая сонными глазами, как та разгорается и мало-помалу освещает бо́льшую часть комнаты. Вокруг был бардак. Грязная одежда, обрывки мусора, пустые бутылки и старые коробки из-под пиццы — от стены до стены.
Я покосился на ящик. Рядом со свечой лежала старая книга с кроссвордами и огрызок карандаша. Дженна всегда любила головоломки. Книга была раскрыта на странице с пометкой «ЗНАМЕНИТОСТИ». Первые два слова для угадывания были: DANE SEAM и CHILD NAVY.
Раньше она уже разгадала эти слова.
D A N E S E A M. JAMES DEAN.
C H I L D N A V Y. DAVID LYNCH.
Моя нога задела что-то — старую обувную коробку с фотографиями на полу рядом с матрасом. Я заглянул в неё в скудном свете и вспомнил, как перебирал их. Последнее время я был одержим этими фото, потому что в каком-то смысле вся наша жизнь была в той коробке. Старые снимки нас с Дженной до свадьбы, несколько свадебных фото, фотографии нашей первой квартиры, наших старых друзей Алана и Гэри, таунхауса, который мы в конце концов купили; Дженна в деловом костюме, я в пиджаке с галстуком — двое молодых профессионалов, уверенно идущих вперёд, убеждённых, что их жизнь навсегда останется той сказкой, в которую они верили. Фотографии запечатлели всё хорошее в нашей жизни — или хотя бы то, что когда-то было хорошим. И понятно почему: на похоронах фотографий не делают. Никто не хочет помнить плохое — только хорошее.
Под фотографиями, частично спрятанный, я заметил ещё и револьвер. Я сдвинул коробку носком ноги — туда, за пределы света свечи, в темноту, где ей и место.
Я вставил сигарету в угол рта, прикурил и с очередным надрывным кашлем кое-как встал. Тело было ноющим и скованным, костяшки рук ободраны в кровь.
Спустя пару секунд я вспомнил почему.
Босые ноги мёрзли на холодном полу. Я прошлёпал в другую комнату и увидел, что она освещена множеством свечей. Дженна завесила окна старыми простынями, и комната приобрела жуткий, тенистый вид церкви в свете свечей — а может, склепа. Здесь было так же грязно, так же скверно, но я научился не замечать этого — иногда просто переставал видеть. Как нелепая шутка — на полу посреди комнаты стояла потрёпанная маленькая настольная ёлочка, а под ней лежала зачитанная книга в бумажной обложке, будто оставленная каким-то нищебродским Санта-Клаусом. Несколько лотков с недоеденной китайской едой были разбросаны по полу у входной двери. Они напомнили мне Дино и нашу последнюю встречу в Чайнатауне — как он так старательно пытался выглядеть так, будто умеет обращаться с пистолетом. Бедный Дино, подумал я. Всегда хочет сделать правильно — и почти никогда не делает.
Дженна сидела на подушке на полу и играла со своей новой игрушкой. На первый взгляд она была похожа на ребёнка — в потрёпанном старом пальто, которое раздобыла в магазине Армии спасения: из тех старомодных нейлоновых парок с отделкой из искусственного меха, которые она могла носить ещё в школе; капюшон надвинут на голову. Она поменяла позу, и я понял, что под пальто у неё ничего нет.
— Как долго я спал? — спросил я.
Она подняла на меня усталые, мутноватые глаза. Когда-то она была такой красивой, и теперь, как и я, была лишь тенью. Грязная, болезненно худая, бледная — в непрекращающейся сонливости. — Долго. Когда ты наконец пришёл домой, ты был сам не свой. Зашёл, сделал своё дело и отключился. Спал без задних ног.
— Кто был здесь?
— Никого. Только мы.
— Я слышал лифт, — сказал я. — Эта треклятая штука разбудила меня.
Она кивнула. — Да, он весь вечер то ходит, то стоит, но там никого нет.
— Всё в этой дыре сломано, а этот чёртов лифт не хочет умирать. В здании вообще нет электричества — как это возможно?
— Думаю, он одержим, — сказала она.
Почему бы и нет, подумал я.
— Эррол, мне нужно кое-что тебе сказать. — Дженна на мгновение отложила игрушку. — Пока тебя не было, я ходила в столовую для бедных поесть. Узнала плохую новость. Мейбл умерла.
