Герцоги предпочитают блондинок - Лоретта Чейз
— Да… совсем не так долго…
Теперь ее прекрасный округлый зад покоился у него на бедрах. Прилив желания помрачил его рассудок, словно на сознание обрушилась гроза. Второе «я», дикое и безрассудное, толкало вперед, но все же Рэдфорд старался не торопиться. Он целовал ее шею, плечи, спину. Скользнул рукой по бедру, затем провел вверх по животу до груди, и снова вниз, наслаждаясь тем, как ощущается под пальцами ее тело, как она отвечает ему: изгибается, подается навстречу его ласкам, бормочет что-то призывное, сама того не замечая.
Он не мог насытиться этими ласками, однако чувствовал, что должен овладеть ею сейчас же. В сознании, охваченном бурей, промелькнули образы их первого раза: ее невинность, отзывчивость, нежность, желание. Вчера она впервые открыла в себе женщину и он открыл в ней женщину, свою жену.
Она его жена!
Он опустил руку ниже, чтобы подготовить Клару, и обнаружил, что она уже готова: влажная насквозь, извивается под его прикосновениями. Он погладил ее, услышав, как сбилось дыхание — сладкое предвестие оргазма. А в следующий миг Рэдфорд ворвался в нее. Ох, какая же она тугая — и как раскрывается ему навстречу, обволакивает, как вода, двигается с ним вместе! С каждым движением ощущения делались все острее, пока наслаждение не стало почти невыносимым.
— Кажется, ты уже… приноровилась, — выдохнул он ей в ухо.
— О мой Ворон! — пробормотала она в ответ. — Ты, кажется, тоже!
Сдавленный смешок — а затем он медленно вышел и снова вошел на всю длину, поначалу аккуратно, лаская и дразня, но скоро забыв об играх. Они нашли свой собственный ритм так же, как нашли свой способ целоваться — учась друг у друга, следя за тем, чтобы обоим было хорошо.
Никогда прежде Рэдфорд не подозревал, что способен так заботиться о другом человеке!
Но как же иначе? Она предназначена для него, а он — для нее, хоть с рациональной точки зрения это и глупость. Но разум ничего здесь не значит. Разум царит в иных сферах. А здесь, наедине с молодой женой, важны лишь любовь, желание, удовольствие, доставляемое обоим.
Любовный танец становился все быстрее, мир вокруг — темнее и жарче. Как ни далек был сейчас Рэдфорд от всяких мыслей, ему явился образ: два всадника, сломя голову скачущие наперегонки с грозой. Все быстрее, все пламеннее… но от грозы не убежать. Клара задрожала, достигнув вершины наслаждения, и сам он ощутил, что все тело его дрожит, словно пораженное молнией.
Но это была любовь, только любовь; и ничто иное сейчас не имело значения. Стихла гроза; Рэдфорд сжал Клару в объятиях, и оба снова погрузились в сон.
— Я слышу, как ты думаешь, — сказала Клара.
Она не поняла, что ее разбудило. Возможно, отдаленные звуки просыпающегося дома, или не слишком тихие шаги горничной, вошедшей разжечь камин, или то, что кто-то отдернул шторы. Но, что бы ни вырвало ее из сна — звуки, дневной свет или что-то совсем иное, — она проснулась и сразу ощутила, что не одна.
— Ты не можешь слышать мои мысли, — ответил он. — Это невозможно физически.
— Вовсе нет. Я все угадываю по тому, как рассеянно ты поглаживаешь мою грудь.
— Твоя грудь, знаешь ли, рассеивает внимание.
Она повернулась к нему.
— А теперь, когда передо мной их целых две, они отвлекают еще сильнее, — сообщил он. Пробежал рукой по одной, затем по другой, и Клару вновь охватил жар желания. — Кстати, обе очень хороши!
— Значит, повезло тебе на них жениться! — Несмотря на такой смелый ответ, Клара покраснела до ушей. Она еще не привыкла быть замужем.
— Очень повезло. И с этим, и с этим… — Он погладил ее живот. — И с этим… — Опустил руку пониже, и у нее перехватило дыхание.
Рэдфорд убрал руку.
— Лучше сейчас не начинать, — сказал он. — Надо дать тебе время восстановиться. Тело девственницы…
— Я больше не девственница, — возразила она. — Я замужняя женщина.
— После первого опыта, — ответил он, — нужен отдых. Иначе может возникнуть раздражение, причиняющее немалый дискомфорт. Мне уже случалось выхаживать тебя во время болезни, но тогда ты была слаба и беспомощна. Однако, даже не в силах встать с постели, сумела знатно подбить мне глаз! А что будет, если разозлишься на меня теперь, когда сил у тебя предостаточно, и под рукой много тяжелых предметов? И даже если обойдется без насилия, возможно, ты не подпустишь меня к себе несколько месяцев. А то и вообще больше никогда.
— Раздражение? — повторила она. — Об этом мне никто не упоминал… — В самом деле, мама ничего внятного на эту тему не говорила.
— И не придется, если мы с тобой сумеем удержаться… ну, хотя бы до середины дня. Хотя лучше бы подождать до ночи. Знаешь, я думал об ужине у камина при свечах. А потом могу опуститься у твоих ног, начать вылизывать тебе пальчики на ногах, постепенно поднимаясь все выше и выше…
Она вздрогнула.
— Так вот о чем ты думал?
— Надо же было чем-то себя занять. Так что я планировал будущее.
— Любопытный план, — заметила она.
— Есть у меня и другие идеи, но их заранее раскрывать не стану, — ответил он.
Наступило молчание, недолгое, но почти физически ощутимое, а потом он добавил:
— Думал я и о более приземленных вещах.
— Не слишком ли много ты думаешь? — заметила она. — Впрочем, видимо, ты иначе и не можешь. Такому огромному мозгу требуется много топлива. Должно быть, ты и скучать начинаешь быстрее других.
Он приподнялся на локте и взглянул на нее.
— Вот именно. Так что тебе придется, не жалея сил, меня развлекать.
— Что-то не припоминаю такого брачного обета, — ответила она. — Там было «повиноваться». Это я заметила в первую очередь и про себя прибавила к этому пункту длинное примечание.
— Вот уж не удивлен! А еще ты пообещала мне служить, помнишь?
— Этот пункт тоже требует примечания. А еще любить, почитать, хранить, быть лишь с тобой и ни с кем другим. Все это я помню. Но вот о том, что я должна тебя развлекать, священник точно не сказал ни слова!
— Так это входит в понятие «служить»! Там звездочка и сноска мелким шрифтом.
— Никаких сносок я не слышала.
— Потому что слушала невнимательно. Ты раз или два закрыла глаза.
— Старалась не заплакать.
— Раскаялась перед самым алтарем? Да уж, поздновато!
— Не глупи, — ответила она. — Я едва не разрыдалась, потому что… ну, из-за всех этих чувств. Смеяться мне хотелось не меньше, чем плакать. Но не может же истинная леди вести себя несдержанно
