Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Александр Витальиев

Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная

Глава 1 Письмо на столе

Письмо пришло с вечерним гонцом, и я узнала его задолго до того, как надломила печать. Плотная бумага с водяным знаком стаи, медовый запах чужих духов, сургуч альфы — не мой. Я вытащила лист из-под пресса для трав, положила на чистую половину стола и разрезала печать ножом для корней. Не стала греть над свечой. Шесть лет грела, потому что каждое такое письмо означало приказ, который я обязана была прочитать стоя. Сегодня мне было все равно, как пахнет сургуч.

«Жена моя Лада Рейн. По решению совета и воле моего сердца называю истинной парой волчицу Инессу из дома Северовых. Прошу тебя не покидать моего дома. Остаешься хозяйкой при моих детях и моем очаге. Имя жены с тебя снимаю. Права голоса в совете лишаю. Содержание сохраняю. Глеб Арден».

Я перечитала дважды. В первый раз прочла только первое слово и концовку, потому что у меня дрогнули пальцы. Во второй раз читала медленно, по слогам, как читают чужие документы. Ошибки не было. Это был не приказ. Это была вежливая публичная казнь, написанная его рукой, его печатью и его именем, которое шесть лет стояло рядом с моим в реестре хранительницы Марьяны.

Я положила письмо обратно на стол. Сложила руки на груди, чтобы не было видно, как они трясутся. В траворезной было тихо, только капала вода с мокрых стеблей на каменный пол и где-то в углу возилась мышь. На столе лежало его письмо, а стол был мой, рабочий. Шесть лет я на нем резала корни для его стаи, лечила его воинов, варила ему припарки от старой раны на боку. Теперь стол стал частью чужого решения.

«Имя жены с тебя снимаю». Завтра на торжище меня назовут Лада Рейн, травница. У ворот стража перестанет кланяться. Ключ от верхних комнат, который мне дали в брачную ночь, завтра будет чужой. Я знала, как это работает. Меня этому научили раньше, чем читать.

Я взяла чистый лист, макнула перо в чернила и написала коротко: «Прошу хранительницу Марьяну вызвать меня для записи о разводе. Прошу совет вернуть мне мою лицензию травницы, выданную мне до брака вольницей. Прошу выдать мне мой рабочий сундук и личные вещи без обыска. Лада Рейн». Подписала, не дрогнув. Подумала и дописала внизу: «Денег стаи не прошу. Ухожу пешком».

Запечатала письмо своей печатью травницы — маленький оттиск с волчьим корнем и ножом. Эту печать мне дали в вольнице, когда я сдала экзамен на старшей траве, задолго до того, как Арден увидел меня у ручья и решил, что я буду удобной женой.

За стеной послышались шаги. Тяжелые, хозяйские. Глеб умел ходить так, чтобы весь дом слышал, что он вернулся. Я шесть лет различала по этому шагу, устал он или зол. Сейчас он был спокоен. Это было хуже всего.

Дверь траворезной открылась. Он стоял в проеме, большой, в походной куртке, от которой пахло дымом и чужим мехом. На воротнике висела тонкая белая прядь волос, и я поняла, что прядь не моя. У меня волосы русые и толстые, а эти были тонкие, почти седые. Он снял прядь пальцами, не глядя, и сунул в карман.

— Ты прочла, — сказал он, и это был не вопрос.

— Прочла.

— Я не хотел, чтобы это пришло с гонцом. Поэтому принес сам. Вера Северова просила, чтобы совет внес ее имя в реестр до ночи, иначе метка истинности рассыплется. Ты знаешь, что это значит для стаи.

Я знала. Метка истинности — это трехсторонняя клятва: альфа называет имя, совет ставит печать, волчица отвечает укусом в ладонь. Если совет затягивает с записью, метка рассыпается и альфа остается без пары в глазах стаи. Это политическая катастрофа. Я знала, что Вера подсунула ему это письмо, как подсовывают горькую настойку ребенку, и знала, что Глеб написал его сам. Я знала, что Вера давно добивалась места рядом с альфой и сама убедила совет назвать поддельную метку истинной. Я знала все это и все равно чувствовала, как под ребрами что-то обрывается, как обрывается нитка, на которой висела тяжелая гайка.

— Сядь, — сказал он, показав на табурет у стены.

Я не села. Подвинула к нему по столу его письмо и мое письмо хранительнице Марьяне. Две бумаги легли рядом. Одна говорила «остаешься в моем доме без имени», другая — «прошу развод, прошу вернуть лицензию, денег не прошу».

— Глеб, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим. — Вот твое письмо. Вот мое. Мое запечатано моей печатью, не твоей. Если завтра совет не запишет развод и не вернет мне мою лицензию, я уйду пешком ночью, с сундуком, который соберу за час, и оставлю ключ от верхних комнат на столе у твоей спальни. Если совет пойдет мне навстречу, я уйду утром, с тем же сундуком, но при свидетелях, и ты не будешь иметь права остановить меня у ворот. Выбирай.

Он молчал. Я видела, как у него на скулах заиграли желваки. Он не привык, чтобы ему выбирали. Я тоже шесть лет уступала ему в мелочах, чтобы не ссориться, и проигрывала ему в крупном. Сегодня я впервые выиграла у него одну крупную вещь.

— Ты не понимаешь, что будет со стаей, — сказал он.

— Я понимаю, что будет со мной, если я останусь в твоем доме без имени. Стая переживет.

Он смотрел на меня, и я впервые за шесть лет не отвела взгляд. Под кожей на левом запястье, там, где шесть лет назад Марьяна поставила брачную вязь, вдруг стало горячо. Не больно, а именно горячо, как будто кто-то поднес к коже медную монету. Вязь была цела, она не могла треснуть без развода, но я почувствовала, что под ней шевельнулась моя волчица, которую я не слышала с брачной ночи.

Я отступила от стола, подошла к стене, на которой висели мои ножи, и сняла с крюка свой нож для корней. Не охотничий, а рабочий, с деревянной рукоятью, исцарапанной за годы. Положила его в свой рабочий сундук. Потом сняла с полки сушеные корни, мази, рецепты, свою печать. Сундук был тяжелый. Я знала, что донесу его до ворот сама.

— Я собираю сундук, — сказала я. — Не мешай мне. Если хочешь что-то сказать, говори сейчас. После я