Цена перемен - Юлия Арниева
— Всех четверых.
— И что с ними сталось?
— Один живет у леди Уилкс и почитается в Мэйфэре величайшей редкостью.
— Редкостью?
— Голубая кошка русских царей. Вывоз из России строжайше воспрещен, и моряки, которые доставляют их из Архангельска, рискуют головой.
Эшворт как раз поднес бокал ко рту и поперхнулся вином. Мне пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.
— Простите, — выговорил он наконец, откашлявшись и промокнув губы платком. — Мне следовало догадаться, что эта история не могла закончиться обыкновенно. А прочие трое?
— Прочие трое сидят в Норфолке, разоряют мои корзины с рукоделием и не подозревают о своем высоком происхождении.
Он расхохотался так, что на нас обернулись от ближайшего окна. Пожилая дама с лорнетом даже задержала на Эшворте взгляд, затем перевела его на меня, и уголок ее рта неодобрительно поджался. Эшворт тоже это заметил.
— Боюсь, теперь я окончательно испортил вашу репутацию, миледи.
— Мою?
— Несомненно. Вы уже четверть часа беседуете с человеком, который смеется слишком громко и едва не подавился вином. Завтра мне останется лишь надеяться, что свидетели окажутся милосердны.
Я проводила глазами удаляющийся лорнет.
— Не думаю, что моя репутация настолько хрупка.
— Вот это я как раз заметил еще при нашей первой встрече.
Сказано было легко, почти шутливо, однако взгляд его на мгновение задержался на моем лице, и я не сразу нашлась с ответом. Вокруг нас по-прежнему шумела гостиная, у дальней стены кто-то смеялся, из музыкальной залы доносились скрипки, мимо протискивались люди, задевая друг друга рукавами, но почему-то именно в эту минуту все это немного отступило.
— Неужели охота за четырьмя котятами позволила вам составить обо мне столь определенное мнение?
— Не охота, а то, как вы ею занимались. — Эшворт чуть улыбнулся. — Большинство дам, оказавшись на постоялом дворе в дождливую ночь, сочли бы достаточным пожалеть несчастных животных и поручить дальнейшее кому-нибудь другому. Вы, насколько я помню, предпочли сами полезть за ними.
— Это звучит скорее как упрек в недостатке благоразумия.
— Я слишком благоразумен, миледи, чтобы упрекать даму в качестве, которого самому мне временами недостает.
Я рассмеялась.
— Ловко.
— Благодарю. Я надеялся, что вы не заметите.
— Тогда вам следовало сказать что-нибудь менее ловкое.
— Боюсь, с вами это затруднительно.
— Почему же?
Он сделал глоток и на мгновение задумался, будто вопрос действительно требовал ответа. За его плечом лакей распахнул двери в соседнюю гостиную, выпуская сразу нескольких человек, и поток гостей заставил нас отойти ближе к окну. Здесь было чуть свободнее, да и музыка звучала тише.
— Вы слушаете.
— Какое редкое достоинство.
— В этой гостиной — почти неприличное.
Я снова рассмеялась и невольно огляделась. В нескольких шагах от нас дородный господин в сливовом фраке уже добрых пять минут что-то внушал двум собеседникам, поочередно хватая их за пуговицы, словно опасался, что иначе оба немедленно сбегут. Один терпеливо улыбался, второй уже откровенно косился в сторону дверей.
— Пожалуй, вы правы.
— Разумеется, прав. Половина присутствующих здесь не беседует, а терпеливо ждет, когда другой, наконец, замолчит.
— А вы?
— Я сегодня оказался в более счастливом положении.
Вот теперь комплимент был совершенно очевиден, но произнес он его с таким спокойствием, что оставалось либо принять, либо сделать вид, будто я ничего не заметила. Я выбрала второе, хотя, судя по едва заметной улыбке Эшворта, обмануть его мне не удалось.
— Вы весьма искусно обходите опасные места, лорд Эшворт.
— Приходится. Ваш супруг находится где-то в двух комнатах отсюда, а я дорожу и хорошими манерами, и жизнью.
— Граф не настолько кровожаден.
— Тем хуже. С кровожадным человеком по крайней мере сразу знаешь, чего опасаться.
Он сказал это с таким серьезным видом, что я опять улыбнулась. Подбирать следующую тему или заполнять неизбежные светские паузы не приходилось: одна фраза цеплялась за другую сама собой. От сегодняшней музыки мы каким-то образом перешли к театру, от театра — к книгам, а потом к Лондону, где, по мнению Эшворта, невозможно пройти десяти шагов, не встретив человека, которого совершенно не желал видеть.
— Особенно на Бонд-стрит между двумя и четырьмя, — добавил он. — В этот час там, по-моему, собираются исключительно затем, чтобы удостовериться, кто еще не покинул столицу.
— А потом весь вечер обсуждать встреченных.
— И тех, кого не встретили. Последние даже интереснее: отсутствие человека всегда допускает гораздо больше толкований, чем его присутствие.
— Вы говорите так, словно сами этим занимаетесь.
— Я достаточно давно живу в Лондоне, чтобы знать правила, и достаточно плохо воспитан, чтобы временами ими пренебрегать.
— Второе мне пока заметить не удалось.
— Дайте мне время, миледи.
Я посмотрела на него поверх бокала.
— Это предупреждение?
— Просьба не составлять обо мне слишком хорошего мнения прежде срока. Мне будет трудно ему соответствовать.
— Весьма предусмотрительно.
— У человека моего возраста, должно быть, хоть одно достоинство.
От Лондона мы добрались до Норфолка, обладавшего, по мнению Эшворта, прямо противоположным достоинством.
— Там можно проехать десять миль и не встретить никого вообще, — заметил он. — В юности я считал это страшнейшим недостатком графства. Теперь начинаю подозревать, что был к нему несправедлив.
— Значит, вы хорошо знаете Норфолк?
— Не настолько хорошо, как следовало бы. Бывал несколько раз: охота, гости, один совершенно несчастный рождественский визит, во время которого дождь шел девять дней из десяти. Потом как-то не случалось. — Он сделал глоток и добавил с едва заметной улыбкой: — До остановки в Тетфорде.
Я тоже улыбнулась.
— И последнее путешествие, полагаю, окончательно примирило вас с графством?
— Она значительно улучшила мое мнение о постоялых дворах близ Тетфорда.
— Не могу разделить вашего восторга.
— У меня сохранились более приятные воспоминания.
Проговорив это, он тут же поднес бокал к губам, оставив мне самой решать, относились ли эти воспоминания к трактиру или к нашей встрече. Я предпочла не уточнять.
— А вам там нравится? — спросил он.
— Очень.
— Я почему-то так и думал.
— Почему?
Эшворт слегка повел бокалом, глядя, как вино скользнуло по стеклу.
— Потому что вы производите впечатление женщины, которой не
