Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл
— Во многом. Но если я сейчас не пойму, кто и как вмешался в это, завтра уже может быть поздно.
— Для кого?
— Для тебя. Для нее. Для дома.
Я коротко рассмеялась.
— Как удобно, что наконец я появилась в этом списке. Не первой, конечно, но все же.
Он резко повернулся ко мне.
— Не делай вид, что тебе все равно.
— А вы не делайте вид, будто моя боль вдруг стала для вас открытием.
— Я не сказал этого.
— Зато вы все еще ничего не сказали о главном.
— О чем?
— Почему вы вообще позволили этому случиться.
Вот теперь он замолчал надолго.
Очень надолго.
И это молчание, в отличие от многих прежних, не было ни высокомерным, ни расчетливым. Оно было таким, словно он сам ходил внутри него, как по комнате без двери.
— Я думал… — начал он и осекся.
— Что?
— Что так будет правильно.
Я смотрела на него и не верила собственным ушам.
— Правильно для кого?
— Для рода.
— Конечно.
— И для тебя тоже.
На секунду я даже не нашла слов.
Потом подошла ближе.
— Для меня?
— Да.
— Вы сейчас серьезно?
— Элинар…
— Нет, ответьте. Вы и правда решили, что унизить меня при всем доме, отдать мое место другой, а потом не позволить мне уехать — это somehow правильно для меня?
Он сжал зубы.
— Я думал, если все пойдет быстро, тебе будет легче пережить это один раз, а не ждать месяцами.
Я уставилась на него.
И в эту секунду впервые за все время ощутила не только злость.
Почти отвращение.
Не к нему как к мужчине. К тому изломанному, привилегированному способу думать, при котором можно искренне считать жестокость милосердием, если она красиво оформлена и быстро закончилась.
— Вы чудовище, — сказала я тихо.
Он не ответил.
— И хуже всего не то, что вы предали меня, — продолжила я. — Хуже, что вы умудрились при этом считать себя почти добрым.
Несколько секунд мы стояли друг напротив друга, и мне казалось, что я наконец вижу не наследника, не дракона, не мужчину, с которым меня годами сводили как будущую неизбежность. Я видела человека, который всю жизнь привык принимать трудные решения за других и потому потерял способность замечать, где заканчивается ответственность и начинается насилие.
— Теперь вы понимаете, почему я не собираюсь облегчать вам эту ночь? — спросила я.
— Да.
— Хорошо.
Он опустил голову, как будто на миг ему действительно стало тяжело держать собственную осанку. Потом сказал:
— Я не позволю вынести тебя из дома по частям.
Я холодно усмехнулась.
— Слишком поздно. Уже выносят.
— Тогда я это остановлю.
— Нет. Вы это не остановите приказом. Потому что дело давно не в слугах и не в кладовщице. У кого-то здесь есть доступ к слишком многому. К вещам. К внутренним обрядам. К моей жизни. К памяти Эстеры. И, возможно…
Я запнулась.
— И, возможно, к вашей тоже.
Он поднял глаза.
— Ты думаешь, мою память действительно трогали?
— Я думаю, у вас слишком много провалов там, где должно было быть больше ярости. Вы стоите рядом с женщиной, которую три дня втискивают в мою судьбу, и каждый раз ведете себя так, будто чувствуете неправильность, но не можете вспомнить источник. Это либо редкая форма глупости, либо очень аккуратное вмешательство.
Он ничего не ответил.
Но по тому, как потемнел его взгляд, я поняла: мысль уже жила в нем и до моего голоса. Просто он пока не смел впускать ее слишком глубоко.
Ветер снова ударил по террасе. Я зябко подтянула накидку к горлу.
Он заметил это движение и автоматически, почти бездумно, снял с плеч собственный тяжелый плащ.
— Не нужно, — сказала я.
— Замерзнешь.
— Лучше так.
Он все равно сделал шаг и накинул ткань мне на плечи.
От него пахло холодом, дымом и чем-то слишком знакомым, слишком прошлым. Я хотела сбросить плащ сразу. Правда хотела.
Но руки почему-то не двинулись.
И именно в этот момент случилось то, ради чего, наверное, и пришла эта ночь.
Он коснулся пальцами края плаща у моего горла — коротко, почти невесомо, чтобы поправить ткань.
И сказал очень тихо:
— Не стой на ветру так долго, Лина.
Мир не рухнул. Никаких молний не ударило в башню. В саду не взревел зверь. Просто у меня на секунду перестало биться сердце.
Потому что Лина.
Это имя не должно было существовать между нами.
Не теперь.
Не после всего.
Не после того, как он смотрел на меня днями, будто узнает и не узнает одновременно.
Лина — так меня называла мать, когда я была маленькой. И…
Я закрыла глаза на миг.
И он.
Когда мне было семнадцать, после одного зимнего спуска с конем, когда я сломала запястье и от боли впервые разрыдалась при нем, а он сидел рядом на полу лекарской и думал, что я уснула. Тогда он тоже сказал это имя. Один раз. Я запомнила его на годы. Он наутро не повторил. И больше никогда не называл меня так при людях.
Он не должен был помнить.
Если в его памяти действительно была выжженная дыра, то именно это имя должно было исчезнуть одним из первых. Слишком личное. Слишком чуждое той холодной версии нас, которую последние годы всем было удобно видеть.
Я открыла глаза.
Кайран уже понял, что сказал.
Это видно было мгновенно.
По тому, как застыло лицо. Как он отдернул руку. Как в его глазах мелькнуло не раздражение — испуг.
Настоящий.
— Что вы сказали? — спросила я.
Он молчал.
— Повторите.
— Элинар…
— Нет. Повторите то, что сказали сейчас.
Он сделал шаг назад.
Будто расстояние могло отменить уже сказанное.
— Я оговорился.
Я тихо рассмеялась.
— Нет.
— Это ничего не значит.
— Лжете.
— Элинар.
— Вы назвали меня именем, которого не должны помнить.
Он посмотрел на меня так, словно я поднесла к его горлу нож.
И, может быть, это было даже точнее, чем хотелось бы.
Потому что в эту секунду впервые за все дни не я оказалась той, кто стоит на краю раскрывающейся правды.
Он.
— Откуда вы это взяли? — спросила я.
— Не знаю.
—
