Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл
— Я серьезно.
— А я — нет? Вы думаете, я не слышу разницы между случайной оговоркой и именем, которое человек держит слишком глубоко, чтобы придумать его на ходу?
Он отвернулся, будто ночь за перилами внезапно стала безопаснее моего лица.
— Я не помню.
— Но сказали.
— Да.
— Значит, помните где-то там, куда вас не пускают.
Он резко вдохнул.
— Хватит.
— Нет, не хватит. Не после этого.
Я подошла ближе.
Теперь, если бы он захотел, мог бы схватить меня за запястье, оттолкнуть, приказать замолчать. Но он стоял неподвижно, и именно это делало его уязвимее любой силы.
— Когда вы в последний раз называли меня так? — спросила я.
Он медленно покачал головой.
— Не знаю.
— Зато я знаю.
И, наверное, не должна была говорить дальше.
Но сказала.
— В лекарской. После северного спуска. Когда у меня было сломано запястье и вы думали, что я уже сплю.
Он резко поднял на меня взгляд.
Впервые за все время в нем не было ни роли, ни власти, ни продуманного поведения. Только чистое потрясение.
— Этого… — он осекся. — Этого не может быть.
— Может. Потому что было.
— Я не помню этого.
— Именно. И это должно пугать вас сильнее, чем все мои сегодняшние слова.
Мы стояли так близко, что я видела, как на холоде темнеют его ресницы. Как напрягается горло. Как в нем борются две силы: та, что привыкла не выпускать власть из рук, и та, что впервые за долгое время понимает — кто-то уже хозяйничал в нем без спроса.
— Кто еще знает это имя? — спросил он.
— Мать. Я. Вы.
Он замер.
— Больше никто?
— Никто, кому я бы доверила носить его в этом доме.
Он провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть эту минуту, но не мог.
— Значит, ты права.
— В чем именно?
— В том, что со мной что-то сделали.
Эти слова прозвучали почти беззвучно.
И, к собственному раздражению, я почувствовала не только удовлетворение.
Почти жалость.
Почти.
— И что теперь? — спросила я.
Он опустил руку.
— Теперь я хочу знать, кто.
— Поздравляю. Я этого хочу с первого дня.
— Не язви.
— А что мне делать? Поблагодарить за то, что вы наконец догнали меня в понимании собственной беды?
— Нет.
— Вот и хорошо.
Мы оба замолчали.
Где-то внизу хлопнула ставня. В глубине сада коротко крикнула ночная птица.
— Никому не говори об этом имени, — сказал он наконец.
Я медленно подняла брови.
— Вы опять начинаете приказывать.
— Я прошу.
— Поздно учитесь.
— Элинар.
— Почему?
— Потому что если это услышит тот, кто действительно вмешался…
— То он поймет, что память начала рваться обратно, — закончила я. — Уже понял, наверное. Если слушатели у стен действительно так хороши.
Он тихо выругался себе под нос.
— Значит, тем более осторожнее.
— С какой стати мне беречь вас лучше, чем вы берегли меня?
Это был жестокий вопрос. И правильный.
Он не ответил сразу. Потом сказал:
— Не из-за меня. Из-за себя. Если ты права, значит, тебя не просто хотели убрать. Тебя хотели оставить рядом с тем, кто не должен помнить, почему не может тебя отпустить.
Я похолодела.
Потому что именно так это и звучало, если сложить все последние дни вместе.
Кольцо, которое не принимает.
Эстера, говорящая моими словами.
Платье с внутренним знаком.
Запрет мне уехать.
И имя, вырвавшееся из его рта раньше, чем он успел себя остановить.
— Вы сами это понимаете? — спросила я очень тихо.
— Начинаю.
— Тогда вы поздно проснулись.
— Знаю.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Ночь больше не казалась холодной. Она казалась тесной.
— Я не доверяю вам, — сказала я.
— И не должна.
— Но теперь, видимо, мне придется хотя бы временно предположить, что вам тоже лгут.
— Да.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже.
— Отлично. Хоть в чем-то мы снова совпали.
Он едва заметно усмехнулся. Не весело. Скорее как человек, который нашел в руинах одну знакомую вещь и пока не знает, рад ли этому.
— И что дальше? — спросила я.
— Дальше я найду, кто имел доступ к внутренним обрядам, к твоим вещам и к Эстере одновременно.
— Это длинный список.
— Сузим.
— А я?
— А ты…
Он запнулся.
— Не уезжаешь.
Я фыркнула.
— Вы неисправимы.
— Не из-за контроля.
— Конечно.
— Из-за безопасности.
— Я подумаю, насколько мне приятно слышать это слово из ваших уст после всего.
Я сняла его плащ с плеч и протянула обратно.
Он взял не сразу.
Потом наши пальцы на мгновение соприкоснулись.
И этого короткого касания хватило, чтобы внутри меня вспыхнула та самая злая, ненужная память тела, о которой я пока не хотела думать.
Я отдернула руку первой.
— Уходите, — сказала я.
— Элинар.
— Что?
— Я правда не знал, что помню это имя.
— Зато теперь знаете.
— Да.
— И я тоже.
Я развернулась и пошла к двери террасы, не оглядываясь. Но уже на пороге услышала за спиной очень тихое:
— Прости.
Я остановилась.
Всего на одно дыхание.
Потом все-таки ответила, не поворачиваясь:
— За что именно, Кайран? Уточняйте. У вас накопилось слишком много.
И ушла.
В коридоре ноги вдруг стали тяжелыми, как после долгого подъема. Я шла быстро, почти зло, и все равно не могла отделаться от одного факта.
Он назвал меня Линой.
И это было страшнее любого приказа.
Потому что приказы можно ненавидеть.
А память, которая прорывается сквозь выжженные места сама, уже не дает так удобно верить, что все между нами умерло именно так, как мне бы хотелось.
Вернувшись в комнату, я закрыла дверь на щеколду, подошла к столу и взяла список. Под последней строкой вывела еще одну.
Имя, которое он не должен был помнить.
Потом положила перо и долго смотрела на чернила, пока они сохли.
Этой ночью дракон назвал меня именем, которого не должен был помнить.
А значит, внутри его памяти трещина стала глубже.
И если через нее уже просачиваются такие вещи, очень скоро наружу может хлынуть нечто куда опаснее для всех нас.
Глава
