Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс
Мне плевать. Пусть весь мир катится к черту.
Я сокращаю дистанцию в считанные секунды, но пока не хватаю ее. Она чувствует меня сзади, как тень, от которой не сбежать, и просто прибавляет шагу, пытаясь увеличить расстояние между нами. Я сокращаю его каждый раз, даже когда она хватается за перила, чтобы использовать их как рычаг, увернуться и броситься вниз по лестнице. Она несется по ступеням мимо лифта-клетки, пока не достигает первого этажа, вот только отсюда бежать некуда.
Она останавливается и оглядывается: охрана у дверей, патрулирующие Клирики, персонал, снующий по огромным залам от приемной до библиотеки и столовой.
— Твою мать, — процеживает она сквозь зубы, чувствуя меня за спиной и ища выход.
— Можешь проклинать сколько угодно, — говорю я близко, слишком близко. Ближе, чем она ожидала, потому что ее спина деревенеет. — Это тебя не спасет, — добавляю я тихим голосом, который, я знаю, пугает ее больше крика.
— Ты не посмеешь этого сделать. — Я слышу это в ее голосе: она точно знает, что ее ждет.
— Я лишь возьму то, что и так мое. — Я спускаюсь на ступеньку ниже, теперь так близко, что мои бедра касаются ее ягодиц, но я все еще не тянусь к ней. Я просто жду.
Она тоже ждет. Персонал пробегает мимо, а Клирики повинуются моей безмолвной команде: они очищают пространство, уводя за собой охрану. Через несколько секунд мы остаемся одни, в огромных залах воцаряется тишина. Хейли дышит чаще, все еще стоя ко мне спиной, ее пальцы побелели, вцепившись в деревянные перила.
— Тебе от меня не сбежать, Хейли, — подначиваю я с порочной усмешкой, наблюдая за ней как ястреб и вдыхая ее запах. Он все так же дурманит, как и все в ней, ударяя прямо в член. — Скрыться негде.
Теперь она дрожит, но не думаю, что это от страха или бессилия из-за того, что не может вырваться.
— Жаль, что я не могу тебя ненавидеть, — шепчет она. — За то, что ты лживый ублюдок, убийца, интриган, психопат, который кайфует в этой кровавой бане, за... — она разражается рыданиями, громкими, тяжелыми, будто плотину прорвало.
— Я виновен во всем этом, но я никогда тебе не лгал, — говорю я, не прикасаясь к ней, хотя меня ломает от желания притянуть ее к себе, пока она содрогается от плача.
— Нет, ты просто предпочел не говорить правду, — выплевывает она.
— Это не одно и то же.
— Еще как одно и то же! И знаешь, что хуже всего? — Она медленно оборачивается, словно пытаясь сохранить контроль, когда наши глаза встречаются. В ее взгляде мерцает обида, а слезы катятся по лицу, задерживаясь на подбородке.
Мне, сука, хочется высечь самого себя за то, что я сделал ей больно. Ее ногти впиваются в лакированное дерево, и я гадаю, не мечтает ли она, чтобы это было мое лицо.
— Хуже всего то, что я даже не хочу сопротивляться твоим играм. Насколько же все паршиво, если мне понадобилось чудовище, чтобы меня наконец увидели, приняли и захотели такой, какая я есть? Я всю жизнь была одинока, и все же ты каким-то образом заполняешь ее целиком, ты как призрак в каждом моем воспоминании. Даже с Ирмой — то, как ты заступился за меня... я тогда впервые почувствовала себя защищенной. — Она качает головой, и это выражение сокрушенности на ее лице вонзается мне в грудь тысячей ножей. — Мне страшно от того, что я к тебе чувствую. Ты затягиваешь меня, как злобная черная воронка, и при этом мне никогда не было так хорошо. Мне нужно убраться от тебя подальше, от этого, блядь, зависит мой рассудок.
Она пытается отвернуться, но я перехватываю ее за руку.
— Я и есть злобная черная воронка, — заявляю я, и мой голос так же темен, как и слова. — И ты — все, чего я жажду.
По ее телу пробегает дрожь, а последовавший за ней вздох говорит мне, что это не отвращение. Напротив, она слегка прижимается спиной ко мне, словно ища тепла моего тела, но тут же вырывается.
— Нет, я не позволю тебе так со мной поступать, — цедит она, прежде чем пуститься бегом.
Я смотрю, как она вылетает через парадные двери, давая ей щедрую фору, прежде чем неспешно отправиться следом. Теперь, когда я точно знаю, что она все еще хочет меня и ведет проигрышную битву со своими чувствами, меня не остановить.
Я иду за ней в темное пространство садов, прекрасно понимая, что должен просто позволить этому случиться. Отпустить ее, бросить миссию и вернуться к своим обязанностям Старшего брата подальше отсюда.
В моей голове прокручивается возможный сценарий, пока гравий хрустит под моими сапогами — я выслеживаю ее в садовом лабиринте медленно, методично. Я бы завершил операцию, оставив ей этот особняк, студии, всю империю Бобби Сент-Патрика и ее сбывшиеся мечты. Я бы увидел ее свободной и счастливой, смеющейся на солнце, прежде чем навсегда исчезнуть из ее жизни, забрав с собой всю смерть и гниль. Но затем, стоит мне уйти, в кадре появляется мужчина, и свет гаснет. Небо покрывается багровыми пятнами, воздух леденеет. Мои кулаки сжимаются, ревность и насилие закипают в жилах.
Я бы вернулся, чтобы вогнать раскаленное железо ему в глотку. И заставил бы ее смотреть. Я бы разорвал его на куски, а потом трахнул бы ее, все еще будучи в его крови, напоминая ей, кому она принадлежит. Она бы смотрела на меня с ужасом, а я бы просто продолжал ее трахать, потому что у меня не было бы иного способа справиться с этим безумием. Разъяренный монстр оказался бы без поводка, и я бы никогда больше не обрел контроль.
Слева шуршит живая изгородь, и я резко поворачиваю голову. Я приближаюсь медленно, прислушиваясь, каждым шагом приминая траву. Заросли снова шевелятся, оттуда доносится тихий звук. Уголок моего рта приподнимается, зрение сужается до точки. Мои ноздри трепещут, улавливая ее запах: страх, но в нем есть и толика возбуждения.
Она хочет, чтобы это случилось, и это играет против нее.
— Беги, маленькая кошечка, — произношу я гортанным голосом, созданным для того, чтобы волоски на шее встали дыбом. — Потому что, если я поймаю тебя... — я замираю на месте, втягивая воздух, ища ее след. — Я тебя трахну.
Из зарослей доносится вскрик, пробуждая все мои инстинкты хищника. Пульс учащается от предвкушения охоты — она вылетает из кустов, несется по узкой тропинке, отбиваясь от веток, и сворачивает влево в лабиринт. Она
