Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс

— И что именно их пугало? В конце концов, он был всего лишь мальчишкой, вашим новейшим рекрутом, — настаивает Мариус с притворным любопытством. Это шоу не для него. Он хочет, чтобы я это услышала.

— Лот Двадцать Семь не был нашим рекрутом, — подает голос Отец Кузницы; его скрипучий голос звучит тихо, словно призрак, притаившийся в стенах. — Его прислал Орден, приказав нам обучить его. Такие требования в то время были редкостью, обычно Орден оставлял поиск талантов нам, Отцам Кузницы. Прошли годы, прежде чем мы узнали, как Лот Двадцать Семь был связан с Триумвиратом.

Он делает паузу, явно не ради Мариуса. Оба мужчины следят за реакцией Приста. Мой взгляд мечется между ними тремя, я пытаюсь осмыслить услышанное, но мозг отказывается работать. Ясно одно — Прист не знал, что его вербовка связана с Триумвиратом. Эта информация призвана дестабилизировать его.

— Тем не менее, нам позволили проверять его так, как мы сочтем нужным. Первое испытание — всегда яма. Рекрутов морят голодом почти до смерти, затем бросают внутрь, и решетки захлопываются. Туда же запускают полдюжины голодных бойцовых псов. А затем человека. Раненого, истекающего кровью. Псы голодны, дети тоже, а раненый человек готов на все, чтобы спастись. Так получается яростная схватка между существами в режиме выживания, и так выявляются достойнейшие.

Я чувствую, к чему все идет, словно в фильме ужасов, который я бы предпочла не смотреть. Но в то же время мне нужно знать. Мне нужно знать, откуда взялся Прист.

— Это не та битва, в которой мальчишки могут победить, и мы этого от них не ждем, — продолжает Отец. — Мы лишь ждем, что они выживут. В этом и заключается испытание. Обычно в итоге одному или двоим удается спастись. У раненого — всегда Клирика-предателя — достаточно навыков, чтобы натравить псов на детей или перебить собак. Их обычная стратегия — натравить псов на детей и, используя это замешательство, прикончить животных по одному. Люди обычно слишком слабы для чего-то большего — мы хотим, чтобы у детей и животных были равные шансы, а это возможно лишь потому, что Клирик тяжело ранен. Это также одно из испытаний, через которые должен пройти Клирик-предатель, чтобы получить еще один шанс. — Здесь он делает паузу, передавая остальное молчанием — они никогда не справляются. Но речь не о Клириках, а о рекрутах и о Присте. — Однако в ту ночь, когда Лота Двадцать Семь бросили в яму, все пошло иначе.

Мерзкий ублюдок не спешит продолжать, что приводит в восторг Мариуса, пристально наблюдающего за лицом Приста.

— Лот Двадцать Семь убил Клирика. Жестоко. Но, прежде всего, искусно. Он медленно кружил вокруг мужчины, как маленькая тощая обезьянка на четвереньках, но его глаза... его глаза были полны чего-то, чего мы раньше не видели. Странное упрямство, ненормальное, особенно для детей его возраста.

— Думая, что мальчик — легкая мишень, Клирик бросился на него, и в тот же миг на него кинулась одна из собак. Мальчик отпрыгнул в сторону в последний момент, позволив им столкнуться. Когда это повторилось, мы поняли, что он все просчитывает. Он точно знал, как заманить их обоих к себе под нужным углом. Он знал, как использовать окружение, чтобы устранить охотников. Он делал это раньше.

— Вероятно, потому что ему приходилось выживать с самого юного возраста, — вставляет Мариус, не сводя глаз с Приста. Но Отец Кузницы качает головой.

— Нет. Все рекруты были искушены в уличной жизни. Они выживали вопреки всему, и именно поэтому мы их выбирали. Но Лот Двадцать Семь был не просто мастером выживания. Он был рожден смертоносным. С талантом к убийству, с выдержкой и жаждой крови, чтобы совершать его.

— Что возвращает нас к его связям с Триумвиратом, — добавляет Мариус. — И к тому, что делает с ним запах крови. — Его взгляд скользит вниз, на мертвого охранника позади нас, затем снова вверх. — Посмотрите на него сейчас, он едва сдерживает свои порывы.

Я прослеживаю за его взглядом и смотрю на лицо Приста. Он сосредоточен, как машина для убийства, но его ноздри и впрямь раздуваются. Яремная вена лихорадочно пульсирует, мышцы напряжены. Я бы списала это на стресс, ведь воздух здесь такой тяжелый, что мог бы раздавить динозавра, но, судя по всему, причина не в этом.

— Его желание защитить девчонку пересиливает даже жажду крови, — продолжает Мариус. — Что вы думаете об этом, Отец Кузницы?

— Обеспокоен.

— И это все? Разве это предательство не делает его менее ценным активом и для Клириков, и для Ордена? Наверняка у вас на уме есть какое-то наказание. Я знаю, что вы не занимаетесь простым исправлением.

Отец Кузницы продолжает сверлить нас взглядом, и я смотрю на него в ответ, каждой клеточкой тела осознавая, что жизнь Приста зависит от него. Единственная выразительная часть его лица — это жадные глаза, и они ясно дают понять: он жаждет вовсе не смерти Приста. Это что-то другое, от чего у меня по коже ползут мурашки.

— Никакое другое наказание, кроме смерти, вас не удовлетворит? — спрашивает он Мариуса.

— Он приставил нож к моему горлу, когда я кончал в глотку женщине. Это государственная измена, и она дает мне право приказать убить его на месте. — За напускным самообладанием Мариуса скрывается ярость, но, что удивительно, не ненависть. Это заставляет меня ухватиться за возможность.

— Я сделаю все, что попросите, — выкрикиваю я. — Все что угодно, только не убивайте его.

Воздух внезапно становится еще тяжелее. В комнате, набитой хнычущими девчонками и полуголыми мужчинами, кишащей охранниками, мы с Пристом — главное шоу.

Жуткий Отец ничего не говорит, но мне кажется, это лишь потому, что он хочет увидеть, как далеко я зайду. Сколько именно он сможет из меня вытянуть. Но Мариус улыбается шире, в его глазах вспыхивает восторг. Он ждал этого.

— Все что угодно, вот как, — говорит он. — Ты ясно дала это понять, когда предложила свою жизнь в обмен на его. Но с другой стороны, он предложил свою в обмен на твою, когда заслонил тебя собой. Если попытка убийства была изменой Ордену, то это измена Клирику и монастырю. Это смертный приговор, как ни крути. И даже если бы мы смогли его простить, какой сигнал это подало бы остальной части нашего заведения? — Он качает головой и цокает языком, будто хочет мне помочь, но не может, ебаный ублюдок. — Лучшее, что я могу для вас сделать, — это позаботиться о том, чтобы вас похоронили