Прошлые жизни Евы - Инесса Мизер
— Это что-то происходит уже давно.
— И давно ты за ними наблюдаешь? — спросил он, вытирая руки о полотенце.
— Да уже два месяца никак. Вчера вообще смешно было: Константин принёс ей… ну, по-моему, воробья.
— Кого? — Михаил улыбнулся, представил эту картину и покачал головой. — Бедолага. Видно, ухаживает как умеет.
— Ага. И знаешь, это даже мило.
Михал уже потянулся за туркой для какао, но вдруг замер. Что-то неуловимо изменилось — не в словах, не в шуме улицы, а в самом воздухе. Будто тонкая, прохладная струйка пробежала по затылку, хотя балкон был закрыт и сквозняку взяться было неоткуда.
Ева тоже будто прислушалась — не к городу, не к Муське, которая уютно сопела на подоконнике, закончив с своим завтраком, а к чему-то такому, что звучит тише любого звука. Она подняла голову, и взгляд её стал чуть рассеянным, как у человека, который увидел на знакомой улице дом, которого вчера точно не было.
— Ты чувствуешь? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть это ощущение.
Михал нахмурился, вслушиваясь в себя. И вдруг понял: да, чувствует.
Он подошёл к окну, вгляделся вдаль, туда, где Воробьёвы горы темнели на фоне неба. И ему почудилось, что очертания холмов стали чуть иными, будто сдвинулись, как в старой фотографии, где реальность и её тень накладываются друг на друга. На секунду между высотками и башнями «Сити» проступила тонкая серебристая нить — не провода, не след самолёта, а что-то вроде едва заметной трещины в воздухе, через которую пробивался иной свет: не солнечный, не электрический, а какой-то приглушённый, серовато-жемчужный. Муська, до этого мирно дремавшая, вдруг подняла голову, уши её встали торчком, а зрачки расширились так, что жёлтая радужка превратилась в тонкую кайму. Она уставилась в окно.
Ева медленно перевела взгляд с окна на Михаила. В её глазах читался испуг. В дверь постучали, а потом без приглашения ключ в замке повернулся и на пороге возник Константин. У него были ключи от квартиры. Без церемоний и приветствий он прошёл в кухню и подошёл к окну.
— Вы видели? Что это может быть?
Михаил повернулся к окну. И в этот момент серебристая нить чуть дрогнула, словно по ней пробежал слабый ток. Где-то далеко, не то в городе, не то за его пределами, прокатился тихий, низкий гул — похожий на раскат грома. Муська издала короткий, сдавленный звук — не мяуканье, а что-то среднее между шипением и всхлипом, — и юркнула под кухонный шкаф. Там она прижалась к полу, шерсть на загривке встала дыбом. Константин стоял у стекла, не шевелясь, он вдруг заметил, что на его плечах, на рукавах свитера, оседает тонкая белёсая пыль — не похожа на обычную городскую, она не висела в воздухе, а будто выпадала из самой этой трещины, как иней из стужи. Константин поднял руку, растер пыль между пальцами — она не осыпалась, а словно впиталась в кожу, оставив на фалангах бледный, мерцающий след.
— Смотрите! — Ева показала рукой в сторону трещины в небе. Она становиться больше, сквозь неё проникает свет...
В этот миг где-то внизу, во дворе, разом замолчали все городские звуки: ни гудка, ни лая, ни голоса из открытого окна — на секунду город будто выключили, оставив только этот низкий гул и тот далёкий напев. И в этой тишине стало слышно, как в их квартире тикают часы на стене.
Михаил и Константин переглянулись "Неужели это оно? "
Эсмеральда показалась в дверях, совершенно заспанная, в пижаме с красными сердечками. Она зябко обхватила себя руками, будто внезапно продрогла, хотя в квартире было тепло.
— Что происходит? Почему так тихо? — голос у неё вышел хриплым со сна, и от этого прозвучал особенно неуместно, почти по-детски.
Никто не ответил сразу. Все снова смотрели в окно. Трещина уже не была тонкой нитью — она расползалась, как надорванная ткань, и теперь напоминала длинную, неровную молнию, прошившую горизонт. Свет из разлома стал ярче, но не резче: он не слепил, а будто размывал края предметов, из-за чего башни «Сити» на миг потеряли чёткость, все что попадало под лучи словно статуи из песка распадались, и собирались вновь, как изображение на старом экране, когда сбивается настройка.
Михаил невольно прижал ладонь к стеклу. Оно было холодным — не просто прохладным от вечера, а ледяным насквозь, будто за окном уже не сентябрь, а глубокая зима. От прикосновения по поверхности побежали тонкие узоры, похожие на иней, хотя изнутри окна не запотевали.
Константин медленно поднял руку, будто хотел дотянуться до разлома, но замер, не завершив движения.
— Это не атмосферный эффект, — сказал он вдруг ровно, без паники, словно докладывал о чём-то рабочем. — И не оптическая иллюзия. Пыль… она не оседает. Она как будто не из этого воздуха.
Ева отступила на шаг, натыкаясь спиной на стол. Посуда тихо звякнула.
— Что это за граница? — Она произнесла это так, будто сама испугалась собственных слов. — Она не просто появилась, она движется!?
В этот момент низкий гул, который до этого звучал где-то вдалеке, будто прокатился ближе. Он не был похож на гром: в нём не было резких ударов, только тяжёлая, вибрирующая нота, от которой мелко подрагивали стёкла, и неприятно сжималось под рёбрами. И тут Муська, до этого лишь мелко дрожавшая под шкафом, издала ещё один звук — короткий, отчаянный, похожий на всхлип. А потом из темноты под мебелью донёсся тихий скрежет когтей: она пыталась зарыться глубже, туда, где нет этого света и гула.
— Переход в другое измерение. — Михаил подошёл к Еве и обнял её.
Тоже самое сделали и Константин с Эсмиральдой.
В этот миг где-то внизу, во дворе, разом замолчали все городские звуки: ни гудка, ни лая, ни голоса из открытого окна — на секунду город будто выключили, оставив только этот низкий гул и тот далёкий напев. И в этой тишине стало слышно, как в их квартире тикают часы на стене, как на плече у Михаила дышит Ева, как где-то под шкафом мелко дрожит Муська.
— Да. Переход, — Константин крепко сжимал в объятиях Эсму, она дрожала не от холода, а
