Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс
— Нет, — вскрикиваю я. — Ты не сдашься им, слышишь меня?
— Хейли...
— Я не позволю этому случиться. Я сама встану под пули, если придется.
Он отстраняется, и его глаза тяжело поднимаются на меня. В них боль смешивается с яростью.
— Ты не вынесешь того уровня одержимости, который мне необходим, Хейли. Разве ты не видишь? Нет ничего, что могло бы заставить меня остыть к тебе. Большинство мужчин проводят черту на предательстве, мнимом или реальном. Я думал, что тоже смогу. Я, блядь, даже пытался, но это просто не работает. Я никогда не перестану желать тебя, нуждаться в тебе и... — он делает паузу, и когда слова слетают с его губ, это звучит как самая сладкая мука, — любить тебя. Каждый раз, когда я думаю, что ты можешь захотеть другого мужчину, я просто удваиваю наказание и контроль, и к чему это нас привело? Посмотри, где мы сейчас. Посмотри на себя, привязанную к стулу на чердаке. Даже я понимаю, что мы не можем так продолжать, это в итоге разрушит тебя, и этот чертов палач — я.
Мой подбородок дрожит от слез, которые я из последних сил пытаюсь сдержать.
— Я не позволю им убить тебя. Я умру прежде, чем это случится.
— Ты говоришь так сейчас. — Он поднимается на ноги, становясь все выше и мрачнее с каждым дюймом, пока не выпрямляется во весь рост. — Но ты не чувствуешь этого по-настоящему.
— Почему ты так говоришь? — кричу я.
— Ты не можешь выносить неволи рядом со мной даже в огромной роскоши. Но ты бы умерла за меня? — Он качает головой, отходя в сторону. — Не пойми меня неправильно, я все понимаю. И я согласен с тобой в том, что ты должна быть свободна.
Он останавливается как раз перед тем, как темнота в дальнем углу чердака готова его поглотить. Его рука исчезает в сумраке, и оттуда доносится болезненный скулеж. Я вздрагиваю, но шок и любопытство заставляют меня податься вперед.
— Что это, черт возьми, было?
Хитрая ухмылка расплывается на прекрасных губах Приста, но в его глазах даже в полумраке застыла боль. Что бы он ни делал, он пытается что-то доказать. Мускулы на его руке напрягаются, вызывая еще один приглушенный стон. Там кто-то есть, напуганный и страдающий, словно Прист специально давит на рану.
— Я приготовил для тебя подарок, — говорит он. — Потом передумал, решив, что это только оттолкнет тебя. Но теперь ты должна это увидеть. Ты должна раз и навсегда понять, что это не прекратится.
Шуршащий звук подсказывает мне, что он тащит что-то вперед. Или, как выясняется, кого-то. В полосу лунного света попадает мужское тело: копна взъерошенных грязных светлых волос и груда загорелых мускулов. Его торс обнажен и перепачкан кровью, я отчетливо вижу это, когда Прист швыряет его на пол. Мужчина ударяется о доски с глухим стуком, как мешок с картошкой, но Прист не оставляет его там надолго. Он наклоняется и вздергивает его за волосы, открывая лицо.
Я узнаю его мгновенно, несмотря на плотный кляп из веревки или мешковины, в который он вцепился зубами.
— Роуэн? Какого хрена?
Я пытаюсь вскочить со стула, совсем забыв о путах, и падаю обратно.
Роуэн «Монстр» Шеффилд в ужасе смотрит на меня, стоя на коленях, пока Прист снова тянется в темноту. Он достает что-то, что издает сухой металлический звук, и, когда он подносит это ближе, я вижу, что это нож. Тонкие венки лопаются в широко распахнутых белках глаз Роуэна, когда Прист приставляет лезвие к его горлу; его взгляд теперь холодный, убийственный, прикованный к моему. Он наклоняется, чтобы оказаться лицом к лицу с Роуэном, и они оба смотрят на меня.
— Ты когда-то говорил мне, что я притащу к тебе Хейли на четвереньках и на поводке, — напоминает он ему тоном палача. — Затем, на вечеринке у Белль Фонтейн, я пообещал, что однажды перережу тебе глотку прямо у нее на глазах. Что я поднесу ей твою жизнь на гребаном золотом блюде.
Роуэн сопротивляется, и я понимаю, что его руки тоже связаны за спиной. Прист надавливает на что-то на его затылке, возможно, на рану, вырывая у него вой, приглушенный плотным кляпом.
— Я содрал кожу с Бобби Сент-Патрика на твоих глазах, маленькая кошечка, помнишь? — говорит Прист, и голос его звучит совершенно дьявольски. — Я убил троих во дворце Лавлесса только потому, что они посмели хреново о тебе подумать, не говоря уже о том, чтобы коснуться тебя. А теперь я собираюсь перерезать горло Роуэну Шеффилду за то, что он строил заговоры против тебя, за то, что называл тебя шлюхой и презирал. Только один человек может спасти его жизнь — ты. Скажи мне оставить его в живых, и я это сделаю. Раз его жизнь зависит от твоего решения, я уверен, его мнение о тебе и твоем месте по сравнению с его собственным значительно изменилось. Не так ли, Роуэн?
Тот скулит, как напуганный мальчишка, и лихорадочно кивает.
— Стой, пожалуйста, — кричу я. — Я не хочу, чтобы ты убивал его. — Я качаю головой. — Пожалуйста, хватит смертей. — Мне стало пугающе привычно сосуществовать с этим, но у нас с Пристом не будет шанса на совместную жизнь, если люди вокруг не перестанут умирать. — Мы не сделаем ничего лучше, если продолжим убивать.
— Хорошо. Я все равно хотел, чтобы мои люди пустили его по рукам в трущобах, прежде чем я отправлю его обратно к папочке. — С этими словами он поднимает Роуэна с неестественной легкостью. Мои глаза следят за потеками крови, я осознаю, что он находится под воздействием ее запаха.
Он утаскивает Роуэна обратно в темноту, словно в сцене из фильма ужасов. Я выкрикиваю его имя, вглядываясь в сумрак, просто чтобы сохранить хоть какую-то нить контакта. На мгновение я убеждена, что тьма поглотила его целиком, но затем скрипит дверь. Закрывается. Тишина. Я не двигаюсь. Я не свожу глаз с дальнего конца чердака и жду. Наконец он появляется снова.
— Шеффилду повезло на этот раз, маленькая кошечка, — говорит он. — Но его удача закончится, как только он воссоединится с отцом. У Зейна свои планы на них
