Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл
Интересно. Значит, и он уже начал хватать то, что еще не успели вычистить.
— И как дом должен назвать?
— Кровью, пламенем или знаком. Иногда достаточно касания.
— Это звучит как полумистическая глупость.
— Да.
— Отлично. Значит, почти наверняка сработает именно в этом доме.
Уголок его рта дернулся. Почти улыбка. Почти память о том, что когда-то нам было легче говорить рядом с огнем.
Опасно.
Очень.
Я заставила себя не смотреть на его рот дольше нужного.
— Что вы хотите?
— Руку.
Я не пошевелилась.
— Нет.
Он поднял глаза.
— Элинар.
— Нет. Не после северной галереи. Вы сами уже знаете, как быстро тело у вас сейчас бежит впереди правды.
— Я не для этого.
— Я знаю. Но сейчас это уже неважно. Возьмете меня за руку — и часть вас немедленно решит, что это и есть ответ. Не потому, что вы плохой. Потому что вы мужчина, у которого слишком долго выжигали именно то, что связано со мной. Вам нужен не я как короткий путь. Вам нужен дом как свидетель.
Он молчал.
Потом очень медленно кивнул.
— Хорошо.
— Касаться чаши буду я.
— Почему?
— Потому что на мне сейчас вещь, которой когда-то клялись меня беречь. А значит, если дом вообще еще помнит, через нее ему будет легче отозваться.
Вот теперь он действительно посмотрел на цепочку внимательнее.
— Где ты ее взяла?
— В ящике Эстеры.
Он закрыл глаза на одно дыхание. Боль? Ярость? Усталость? Сразу все.
— Я убью их.
— Нет. Сначала досмотрите.
Это отрезвило. Я увидела. Хорошо.
Я подошла к чаше ближе и коснулась пальцами края камня. Теплого, шершавого, знакомого мне еще с детства. Ничего не произошло сразу. Только огонь качнулся чуть выше, словно сделал вдох.
Я сняла цепочку через голову и, не размыкая пальцев, опустила знак огня над пламенем.
Сначала — тишина.
Потом металл нагрелся так быстро, что мне пришлось стиснуть зубы. Не обжег до боли, но очень близко.
Пламя вытянулось к знаку, охватило его тонким золотым языком и вдруг разошлось в стороны, будто открывая проход внутрь чаши.
И я увидела это.
В самом центре огня, где раньше всегда была только живая глубина света, на одну секунду проступило имя.
Не буквами на воздухе. Не четко, как в книге. Но достаточно ясно, чтобы я не ошиблась.
Элинар.
Я не сказала ни слова.
Не успела.
Потому что в ту же секунду пламя вспыхнуло выше и ударило золотом по краю чаши, а потом сорвалось вниз, уже не к знаку на цепочке, а ко мне — как будто не просто узнало, а позвало.
За моей спиной резко вдохнул Кайран.
— Ты видела?
— Да.
— Оно…
— Да.
Мы оба молчали.
Потому что любое слово после такого рисковало оказаться слишком маленьким.
Потому что я знала: он тоже увидел. Огонь предков произнес мое имя раньше, чем это сделал он.
И в этом было больше правды, чем во всех их договорах, клятвах, посадках и подменах вместе.
Пламя успокоилось не сразу. Оно еще несколько секунд жило слишком высоко, слишком близко, как если бы радовалось тому, что наконец может не притворяться.
Я все еще держала цепочку над чашей и чувствовала, как знак в пальцах пульсирует теплом.
— Теперь вы, — сказала я тихо.
— Что?
— Теперь вы можете попробовать произнести мое имя.
Он смотрел на меня так, будто между нами вдруг открылась не чаша, а обрыв.
— А если не смогу?
— Тогда хотя бы перестанете врать себе, что все еще контролируете это лучше, чем дом.
Он подошел ближе.
Не касаясь меня.
Не протягивая руки.
Хорошо. Значит, хоть что-то он услышал из северной галереи.
— Элинар, — сказал он.
Пламя качнулось.
Но не ответило.
Я покачала головой.
— Нет.
Он сжал челюсть.
— Что не так?
— Это имя для зала. Для рода. Для того, как вы привыкли меня удерживать в форме, которая еще не ранит вас слишком глубоко.
Он молчал.
Потом посмотрел в огонь снова.
И очень тихо, будто вытаскивая это слово не из горла, а из той самой выжженной дыры, сказал:
— Лина.
Пламя взметнулось так резко, что мне пришлось отдернуть цепочку.
Знак на ней раскалился до боли. Я стиснула его сильнее, не выпуская.
А за моей спиной вдруг одна за другой загорелись лампы в нишах, хотя никто их не касался. Сначала левая. Потом правая. Потом дальние у стены. Зал вспыхнул живым, теплым светом так быстро, что у меня по спине прошел холод.
Он сказал имя.
Правильное.
И дом отозвался не только чашей.
Я медленно подняла глаза.
Кайран стоял напротив меня бледный, как будто с него только что содрали последнюю защитную кожу. И в его лице уже не было ничего от мужчины, который ревнует и еще пытается прятать правду за правом.
Только потрясение.
И боль.
— Я помню, — сказал он хрипло.
У меня внутри все оборвалось.
— Что именно?
Он смотрел не на меня. Куда-то сквозь.
— Лекарскую. Твою руку. Пол. Тот поцелуй. И…
Он резко зажмурился, будто память пошла слишком быстро и безжалостно.
— И что я потом три дня избегал тебя не потому, что сожалел. Потому, что понял: после этого уже не смогу делать вид, будто все еще стою от тебя на правильном расстоянии.
Я не шевельнулась.
Не потому, что не верила.
Потому что именно этого и боялась.
Не вспышки чувства.
Возвращения правды, от которой теперь уже нельзя будет отгородиться старой обидой так удобно, как раньше.
— Только это? — спросила я.
Он открыл глаза.
— Нет. Еще охоту. Галерею. То, как я прижал тебя к стене после ссоры и поцеловал так, будто уже знал, что потом сам себя за это возненавижу. И то, что ты сказала мне после.
Я почувствовала, как в ладони с цепочкой отзывается новая боль. Металл все еще был горячим.
— Что я сказала?
— Что хуже всего не то, что ты мне нужна. Хуже, что я уже начинаю выбирать это не головой.
Да.
Это было.
Я помнила.
И именно поэтому теперь стояла перед ним, почти не дыша. Потому что знала: если он вспомнил уже это, дыра в его памяти действительно рвется по краям. А значит, следом пойдут другие вещи.
