Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас
— Ты не сможешь защитить и Далласа, и меня, — качает она головой. — Что, если придется выбирать?
— Я выберу тебя.
— Но ты любишь его, — говорит она.
Я выпрямляюсь, лицо едва заметно вытягивается. Я не люблю его.
Хотя она, очевидно, в курсе, что мы спим вместе. Я вечно забываю, что она уже не ребенок. Она взрослая девушка, которая прекрасно умеет читать между строк и даже способна расшифровать наши долбаные извращенные прелюдии. Неужели и мои друзья что-то заметили?
Сглотнув слюну, я произношу:
— Я люблю тебя.
Она моргает, и на ее лбу проступает тень боли.
— Не так.
Неужели она думает, что моя преданность ей слабее только потому, что я с ней не сплю? Между мной и Далласом есть лишь это. А моя верность ей — это абсолют. Мы — все, что у нас есть.
— Я люблю тебя как сестру, — объясняю я. — Это важнее.
Она потрясающе красива, и, возможно, сейчас гадает, почему я не вешаюсь на нее так, как наш отец — ведь он приучил ее к мысли, что секс равен любви. Но я никогда не возжелаю ее подобным образом.
Хотя моя преданность ей ничуть не меньше.
— Ты никогда не говоришь, что я твоя сестра. — Она начинает плакать, подбородок подрагивает. — Ты говоришь «сводная». И даже не называешь меня Анной-Кэтрин.
Ее нижняя губа выпячивается, пока она пытается справиться с подступающей паникой.
— Тебе больше нравится София, — бросает она. — Софии все рады больше.
Она так думает? Это неправда. Я...
Ее слова эхом отдаются в голове, и у меня нет ни оправданий, ни отговорок. Она права.
Она зовет меня братом. Пусть мы не кровные родственники, но для нее — да.
Наверное, я думал, что она просто играет свою роль — маленькой девочки со старшим братом.
Или, может, мне хотелось казаться жестким. Надеть маску холодного, бесчувственного ублюдка.
Я уже потерял всех, кого любил держать рядом. Маму. Далласа. Даже Клэй.
Мне казалось, что София тоже уйдет.
Притянув ее к себе, я крепко прижимаю ее к груди.
— Прости меня.
Она обнимает меня в ответ — так, как умеет только Анна-Кэтрин. Просунув руки между нашими телами, она буквально заворачивается в меня коконом, утыкаясь лицом мне в шею.
— Прости, — повторяю я. — Я был идиотом. Конечно, ты запуталась.
Она шмыгает носом, и я чувствую, как она обмякает в моих объятиях.
— Я люблю Анну-Кэтрин, — говорю я, — и я люблю Софию, и я никогда тебя не брошу.
Но я знаю: это не дает гарантии, что отец снова не попытается до нее добраться. Или не озлобится теперь, когда моя финансовая стоимость в три раза превышает его собственную.
Она поднимает голову, огромные синие глаза блестят от слез.
— И что нам теперь делать? — шепчет она.
Где-то над головой раскалывается небо, и через шесть секунд грохочет гром.
Шторм идет.
— Мы от него избавимся, — отвечаю я.
Глава 30
Даллас
— Каналы поднимаются! — кричит где-то в доме Мейкон. — Никто не переходит, верните всех назад!
Я сижу на краешке кровати, вглядываясь в лес за домом, и воспринимаю происходящее лишь обрывками. Пальмы гнутся под ударами ветра и дождя, послеполуденное солнце затянуто тучами, а мои домашние суетятся по всему дому — закрывают ставни, убирают палубную мебель.
Веки тяжелеют, я зажмуриваюсь, пытаясь сообразить, как исправить всё дерьмо, что я натворил, но никак не могу выбросить из головы одну мысль, которая точит меня изнутри.
Я был ему не нужен.
Он вернулся, чтобы сломать нас. Всё это было фальшью.
Он обрабатывал меня. Отвлекал, может быть?
Как я мог этого не заметить?
Вспышка молнии, и я слышу крик племянника: «Папа!»
Дом стонет под натиском бури, оконные стекла дребезжат, где-то хлопает сорванная ставня, и я знаю, что должен быть там, помогать остальным, но вместо этого делаю погромче песню на телефоне: «Take Me Back to Eden».
Нужно закрепить вещи Мариетты. Другим жителям требуется помощь. Вовсю гремят ураганные вечеринки — люди заколачивают двери и окна, чтобы заняться единственным, что им по силам, — напиться.
Но мне хочется лишь заглушить весь остальной мир и оказаться где угодно, только не здесь.
У меня горят глаза. Я опускаю локоть на колено, свесив голову. Кажется, я просто не умею говорить ему «нет». Можно сколько угодно убеждать себя, будто всё дело в том, что он угрожает Заливу, и он четко дал понять: если я покорюсь, он пощадит остальных. Но когда вчера он приказал мне идти в душ, я чувствовал возбуждение.
Правда в том, что я вовсе не хотел, чтобы он меня отпускал.
Я запускаю пальцы в волосы.
— Блять.
Всё, чего он хотел с самого начала, — это месть, а я был до того туп, что воображал, будто контролирую ситуацию. Он смог сломить меня, и почему-то это даже не удивляет. Я в каком-то смысле сам этого заслужил.
Но лет через десять он будет трахать всё, что движется в этом Логове, сломленный и даже не осознающий, что подсел на власть, на доминирование, на этот побег... Он будет повышать ставки, чтобы снова почувствовать хоть капельку азарта, точь-в-точь как его отец.
Я с силой зажмуриваюсь. Точь-в-точь как я.
Я не хочу...
Я качаю головой.
— Блять, — цежу сквозь зубы, смахивая влагу с ресниц указательным и большим пальцами.
— Не думаю, что на это хватит пива! — орет снизу Трейс.
Крисджен вставляет свое слово:
— Я хочу, чтобы дети ночевали в комнате Пейсли!
— Это еще почему?
— Да потому что в твоей пола не разглядеть! — кричит она Марсу.
Я слушаю это вполуха, не испытывая ни малейшего желания помогать или решать чужие проблемы.
— Салазары эвакуируются.
— И эти тоже...
Но я уже перестал прислушиваться. Люди уходят вглубь суши к родственникам на случай отключения света,
