Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас
С учетом комендантского часа и этого чертового сокровища...
Каллум был неправ лишь в одном. Залив знает о кладе. Мейкон понимал, что правда так или иначе всплывет наружу, и выглядело бы куда хуже, если бы нас поймали на попытке утаить ее от остальных. Вот только Каллум не знает, что сокровище принадлежит нам. Его нашли в могилах Йегеров такие же Йегеры, так что старейшины проголосовали и решили пустить его на развитие Саноа-Бэй: жилье, образование, гранты на бизнес, безопасность. И мы делали всё возможное, чтобы сохранить это в тайне от Сент-Кармена, сплотившись ради общей цели. Мы не собирались делать их богаче.
А значит, приходилось жить скромно, чтобы не привлекать внимания. Никаких спортивных машин или роскошных отпусков. Ни цента не тратилось без одобрения старейшин.
Теперь же всё потеряно, и каждый сочтет это провалом моей семьи. Эта утрата в сочетании с давлением комендантского часа подорвала веру людей в то, что мы способны вести общину вперед.
И пусть я головой понимаю, что не отвечаю за решения Каллума, в это чертовски трудно поверить. Не будь меня, он бы ничего этого не сделал.
От меня не было никакой ебаной пользы, а он теперь пойдет на взлет, превращаясь в человека, которого я буду ненавидеть — впрочем, я уже его ненавижу, — и я понятия не имею, что делать.
— Где, блять, Даллас?
Голос Арми звучит скорее отчаянно, чем зло, словно он пытается бежать в две разные стороны одновременно.
— Он здесь, — доносится из коридора голос Лив. — Просто оставьте его...
Телефон в руке вибрирует, и я слышу, как по всему дому звенят чужие гаджеты. Взведя экран смахиванием, я натыкаюсь на очередное штормовое предупреждение, выхватывая взглядом жирный шрифт:
Введен локдаун.
Действует до 30 июня, 5:00 утра.
Пожалуйста, оставайтесь дома.
Локдаун. Никакого движения на дорогах с этого момента и до самого утра, а ведь на дворе еще только день.
Каллум, наверное, смылся с Анной-Кэтрин еще утром. Ему ведь претит любое неудобство из-за непогоды. Засели небось в каком-нибудь шикарном отеле, и она преспокойно плавает в бассейне.
Хотя нет. Он бы не бросил сокровище, по крайней мере до тех пор, пока оно в полиции. Он бы держался поближе.
Я отбрасываю телефон в сторону.
Хватит.
В желудке пустота — ни еды, ни воды, ни выпивки. Стены этого дома будто давят на меня, а его лицо всё так же смотрит на меня с простыней.
Его глаза были другими. Он смотрел на меня иначе.
Поднявшись, я беру рюкзачный мешок, вытряхиваю из него всякий хлам, оставшийся с рыбалки недельной давности, и начинаю набивать его одеждой. Всего пару сменных комплектов. Остальное смогу забрать по дороге.
Боль пронзает живот, заставляя замереть и едва ли не согнуться пополам. Легкие сжимаются, дышать становится больно.
Сжав лямку рюкзака, я бросаю его на кровать и выхожу из комнаты.
— Ставни в твоей комнате заперты? — проносится мимо Айрон.
В одних джинсах и босиком я спускаюсь по лестнице, слушая, как семья носится по дому так, будто на него обрушился грёбаный торнадо.
— Даллас! — кричит мне вслед Айрон.
Я бросаю взгляд на фотографии на стене: волосы матери с годами редели, кожа бледнела, а тело становилось всё более хрупким. Есть даже некое утешение в мысли, что после сегодняшнего дня я больше никогда не поднимусь по этим ступенькам. От меня не было толку ни для единой живой души, так почему бы просто не двинуться дальше?
Проходя через кухню, я замечаю Трейса, который на коленях перед холодильником забивает полки пивом.
Он поворачивает ко мне голову.
— Слушай, я тут прихватил пару бутылок твоего любимого бурбона, — говорит он. — Ром охладить?
Я игнорирую его и выхожу через дверь в гараж. В углу, среди мотыг, грабель и лопат, нащупываю толстую деревянную ручку топорища. Возвращаясь обратно в дом, я нос к носу сталкиваюсь с Мейконом.
— Отлично, — бросает он, заметив у меня в руках топор, пока сам взваливает на плечо доски. — Хватай вон те. — Он кивает на остальные на столе. — И за мной, в комнату Марса.
Он уходит, а я продолжаю стоять на месте, оставляя доски лежать на столе, и поднимаюсь следом. Мейкон сворачивает налево, к лестнице на чердак, а я иду направо, в его спальню, и закрываю за собой дверь.
Придвинув стул от стены, я поднимаю глаза на балку под потолком, соединяющую две стены прямо за дверью. Ее зашкурили и заново покрыли морилкой, но опытный глаз все равно заметит то место, где висела веревка. Чуть смещенный от центра незаметный для посторонних изгиб древесины.
Встав на сиденье стула, я подтягиваюсь, преодолевая боль, поднявшуюся в груди. Сжав топорище обеими руками, я отвожу его назад и бью. Лезвие впивается в дерево, под его напором с треском разлетаются щепки.
Я бью снова и снова, уперевшись одной ногой в мягкий подлокотник стула, и кромсаю балку.
Хватит с меня. Больше я не позволю ей стоять. Я могу уйти отсюда, но только после того, как уничтожу любое напоминание о том, что я здесь был. Мне не нужно, чтобы мои портреты висели на этих стенах, и я не хочу хранить память о том дне!
Закопать. Или сжечь к чертям. Я должен знать, что от этого ничего не осталось.
По спине катится пот, руки горят огнем, когда я выдираю лезвие из дерева и снова взмахиваю топором — раз за разом.
— Даллас! — Дверь за моей спиной распахивается. — Ты что творишь?
Я поднимаю топор, игнорируя Лив, и наношу новый удар, слыша глухой стук железа о дерево.
— Арми! — зовет она.
Я продолжаю кромсать почти надвое перерубленную толстую балку.
Через секунду я слышу тяжелые шаги вбегающего в комнату брата. Резко дернув головой, я замираю с занесенным топором, встречаясь взглядом с его точно такими же зелеными, полыхающими гневом глазами.
— Даллас, прекрати, — говорит он.
Он бросает взгляд на сломанную балку, а затем снова смотрит на меня. За его спиной стоит Лив, а
