Измена. Не твой сын - Лиссбет Котцова
Анна медленно повернула голову.
Свекровь стояла рядом, прямая, в черном пальто, с жемчужной нитью на шее. В холле банка только что нашли живую девочку, которую девять лет считали умершей. Лина, бледная и раненая, обнимала дочь у стены. Марк выглядел так, будто его разорвали на части.
А Вера Павловна улыбалась.
Не широко. Не торжествующе.
Почти спокойно.
Как человек, который не проигрывает, потому что всегда держит в рукаве еще один нож.
Анна нажала кнопку.
— Соня?
— Мам, что происходит? — голос дочери был напряженным. — Ты сказала, Маша там, потом связь оборвалась. Тимур сходит с ума, Лев плачет, бабушка уже два раза спрашивала, вызывать ли скорую. Ты где?
Анна закрыла глаза.
Сказать правду? Какую? Что у Тимура есть сестра? Что Лина жива? Что Вера Павловна привезла Машу в банк, как доказательство своей власти? Что теперь всплыла новая угроза, касающаяся самой Сони?
Нет.
Не сейчас.
Господи, как быстро “не сейчас” становится наследственной болезнью.
Анна сжала телефон.
— Соня, я в банке. Маша действительно здесь. Лина тоже.
В трубке стало тихо.
Потом дочь прошептала:
— Лина жива?
— Да.
На заднем плане раздался вскрик Тимура:
— Мама?!
Соня прикрыла трубку ладонью, но Анна все равно услышала: — Тихо! Я сама ничего не понимаю!
Потом Соня снова заговорила:
— Мам, Тимур хочет к ней.
— Я понимаю. Но сейчас здесь полиция, опека, адвокат. Все сложно.
— Всегда сложно, когда взрослые всё испортили.
Анна почувствовала, как по сердцу прошла тупая боль.
— Да, — сказала она. — Ты права.
— Ты скоро домой?
Анна посмотрела на Марка.
Он все еще не смотрел на нее. Стоял рядом с Сафоновой, которая держала конверт из ячейки, и будто ждал приговора, хотя приговоры давно уже звучали из детских уст.
— Я не знаю.
— Мам.
В этом одном слове было столько страха, что Анна почти сломалась.
— Соня, послушай меня. Запри дверь. Никому не открывай. Даже если придет Марк. Даже если полиция. Пусть звонят мне или Елене Викторовне.
— А если придет Вера Павловна?
Анна посмотрела прямо в глаза свекрови.
— Тем более не открывай.
Вера Павловна слегка приподняла бровь.
— Она рядом? — спросила Соня.
Анна помолчала.
— Да.
— Она что-то сделала?
— Соня…
— Мам, не ври.
Анна хотела сказать: “Я не вру”. Но это была бы ложь.
— Она пытается снова решать за всех, — сказала Анна.
Соня горько усмехнулась в трубке.
— У нее талант.
Анна сглотнула.
— Я перезвоню тебе через десять минут.
— Обещаешь?
— Да.
— И мам…
— Что?
Голос Сони стал тише:
— Если папа там, скажи ему, что Лев не хочет с ним говорить. И я тоже.
Анна закрыла глаза.
— Скажу.
Она отключилась.
Марк поднял голову.
— Что с детьми?
Анна посмотрела на него.
Раньше она автоматически ответила бы: “Лев испуган, Соня злится, Тимур ждет”. Раньше они были родителями на одной стороне, даже когда ссорились.
Теперь любой ответ казался подарком, на который он не имел права.
— Они живы, — сказала она. — Уже хорошо, учитывая, как их защищают взрослые в твоей семье.
Марк поморщился.
— Анна, я…
— Не здесь, — вмешалась Сафонова.
Она закрыла конверт и прижала его к папке.
— Все разговоры теперь только под запись или при свидетелях. Вера Павловна, вы остаетесь до приезда официальной группы. Марк Андреевич, вы тоже.
Вера Павловна сухо рассмеялась.
— Как самоуверенно.
— Профессиональная деформация.
— Вы не имеете права меня задерживать.
— Я — нет. А вот обстоятельства могут. Особенно если выяснится, что вы привезли сюда несовершеннолетнего ребенка, личность и статус которого вызывают вопросы, и пытались воспрепятствовать контакту с матерью.
— Матерью? — Вера Павловна посмотрела на Лину. — Биология не делает женщину матерью.
Лина подняла голову.
Она все еще стояла у стены с Машей. Девочка была рядом, но уже не в объятиях. Между ними оставался воздух — осторожный, больной, непонятный. Маша держалась ближе к Лине, но не касалась ее постоянно, будто боялась привыкнуть за минуту к тому, что могут снова отобрать.
— А деньги не делают вас Богом, — сказала Лина.
Вера Павловна хотела ответить, но Марк шагнул между ними.
— Хватит.
Мать повернулась к нему.
— Ты наконец решил быть мужчиной?
— Нет, — сказал он глухо. — Я наконец устал быть твоим сыном.
Это было сказано негромко.
Но все услышали.
Даже Маша подняла глаза.
Вера Павловна замерла. На секунду ее лицо потеряло форму. Не возраст — власть. Будто кто-то вынул из нее металлический стержень, на котором держалась вся эта женщина.
Потом она медленно улыбнулась.
— Ты пожалеешь.
Марк кивнул.
— Наверное. Но это хотя бы будет моя ошибка.
Анна смотрела на него и не знала, что чувствует.
Слишком поздно, хотелось сказать.
Слишком мало. Слишком удобно. Слишком после того, как дети уже заплатили.
Глава 17. Папа сердится
Тимур бежал не потому, что знал куда.
Он бежал потому, что стоять на месте было невозможно.
В квартире Анны всё стало слишком громким: голоса, звонки, шаги Сони, плач Льва, шепот взрослой бабушки на кухне, которая повторяла: “Господи, что же это такое…” Так говорят взрослые, когда ничего не могут сделать, но хотят, чтобы их беспомощность звучала прилично.
Тимур сидел в комнате Льва на полу и держал мамин телефон.
Сначала просто держал.
Потом включил экран.
Потом увидел последние сообщения, которые не должны были быть для него.
“Маша в банке.” “Лина жива.” “Не отдавайте детей.”
И еще — переписку взрослых. Куски фраз, которые он понимал не полностью, но достаточно, чтобы внутри стало тесно.
Мама жива. Маша жива. Все знали. Все поехали туда без него.
Опять.
Его снова оставили там, где безопасно.
Взрослые всегда называли безопасным место, где ребенок ничего не решает.
Соня говорила с Анной по телефону в коридоре. Лев плакал в кухне. Дверь была закрыта, но не на замок. Тимур стоял у нее почти минуту, слушая, как собственное сердце бьется в ушах.
Он мог позвать Соню.
Мог сказать: “Отвези меня к маме”.
Мог заплакать.
Но тогда его снова начали бы уговаривать, объяснять, гладить по голове, говорить “не сейчас”.
Не сейчас — это когда правда есть, но она не для тебя.
Тимур надел свои мокрые кроссовки. Не завязал шнурки. Сунул мамин телефон в карман толстовки Льва. Взял с полки у двери маленькую транспортную карту, которую заметил еще утром.
И вышел.
Никто не увидел.
Только когда дверь лифта почти закрылась, он услышал из квартиры крик Сони:
— Тимур?!
Он нажал кнопку первого этажа и зажмурился.
Лифт ехал слишком медленно.
Тимур стоял в углу и повторял про себя: мама жива, Маша жива, я найду их,
