Папа для моих дочерей - Ева Шах
— Пояснения даст она только в присутствии адвоката. Документы мы изучим. И, разумеется, оспорим. А ты, — он перевел взгляд на Женю, — сейчас очень вовремя напомнил мне, что я зря остановился.
Женя смотрел на него с ненавистью и страхом одновременно. И вдруг до меня дошло: он не знает всего. Не понимает, насколько сильно просчитался. Он все еще думает, что играет против меня. А на самом деле давно играет против Мирона.
А это смертельно.
--
Глава 28
Мирон
Налоговая схема оказалась не самой сложной. Грязной — да. Но сложной — нет. Пономарев действовал по привычному для таких шакалов принципу: если не можешь вернуть женщину, добей то, что для нее важно. Он влез в восстановленное кафе, используя старые доступы, левые договоренности с бухгалтером и несколько фирм-прокладок, чтобы создать дыру в отчетности именно за тот период, когда Полина уже формально вернула себе объект, но не успела до конца перестроить внутренний учет. Простой расчет — напугать, вымотать, снова поставить в положение слабой стороны.
Я потратил сутки на то, чтобы разобрать это по костям.
Сутки без нормального сна, на кофе, злости и привычке доводить дело до конца.
Славин, к его чести, работал как одержимый. Может, искупал вину, может, просто снова вспомнил, что такое настоящая профессия. Мы закрылись в моем кабинете, подняли старые папки, вызвали аудитора, вытащили бухгалтера, прижали поставщиков, нашли момент подлога, дату входа, платежные следы. И к вечеру у нас уже был не просто ответ, а готовая удавка на шею Пономарева.
Но этого мне было мало.
Я поехал к нему сам.
Славин пытался отговорить. Аудитор — тем более. Даже Полина, когда поняла по моему лицу, что я собираюсь делать, сказала: «Не надо». Я кивнул. И все равно поехал.
Иногда мужикам действительно проще через морду.
Он был дома. Один. В квартире, которая когда-то принадлежала им с Полиной, а теперь пахла чужой, грязной победой. Открыл не сразу. Увидев меня, побледнел, но все же хмыкнул:
— Орлов. Ты чего? Без повестки?
Я вошел сам, не дожидаясь приглашения.
— Повестка тебе придет позже. Пока — поговорим.
— О чем? О том, как ты чужую бабу к себе перетащил? — усмехнулся он, но в голосе уже не было уверенности.
— О том, что ты труп, — сказал я спокойно. — Финансово, репутационно и, возможно, уголовно, если сильно попросишь.
Он напрягся. Но еще держался.
— Не слишком ли много пафоса?
Я достал папку и бросил на стол. Он раскрыл. Полистал. Сначала не понял. Потом лицо пошло пятнами.
— Что за бред?
— Подлог отчетности. Следы доступа. Переводы. Бухгалтер. Поставщики. И, что особенно приятно, показания людей, которых ты считал слишком тупыми, чтобы заговорить. Поверь, они оказались куда разговорчивее после пары правильных аргументов.
— Это не докажет…
— Докажет, — перебил я. — Как и история с клиникой. Как и продажа биоматериала жены. Как и вся твоя мелкая, трусливая схема. Ты думал, я не раскопаю?
Он побелел окончательно.
— Полина не знает…
— Уже знает достаточно.
— Слушай, Орлов… — Он поднял руки ладонями вверх. — Давай по-взрослому. Сколько?
Вот тут я реально едва не засмеялся.
— Ты до сих пор не понял, что дело не в деньгах?
— А в чем? В любви? — выплюнул он с ненавистью. — Смешно. Ты такой же, как я. Просто дороже одет.
Я подошел ближе.
— Нет, Пономарев. Между нами одна разница. Ты предавал тех, кто тебе доверял. А я за своих режу глотки.
Он дернулся, но отступать было некуда — стол уперся ему в бедра.
— Что ты хочешь?
— Исчезнуть из ее жизни. Из кафе. Из поля зрения. Из воспоминаний — если получится. И официально подтвердить все нарушения, чтобы потом не пытаться корчить жертву.
— А если нет?
Я смотрел на него и понимал, что все слова здесь уже лишние.
— Тогда у тебя отберут все, что еще осталось. А если ты и после этого не успокоишься, я найду, чем добить окончательно.
Он сглотнул.
— Ты из-за нее так с ума сошел?
— Я из-за семьи.
И в этот момент, кажется, до него впервые дошло.
Потому что он медленно перевел взгляд с папки на меня и впервые за все время реально испугался.
Хорошо.
Так и должно было быть.
--
Глава 29
Полина
Когда Мирон вернулся, я уже не сидела на месте. Металась по дому, как загнанная кошка. Девочки были у соседки, я сама их отвезла, потому что не могла позволить им видеть мое состояние. Мирон не отвечал на звонки почти три часа. Три часа. Для человека с его профессией это, наверное, мелочь. Для меня — вечность, в которой я успела представить и драку, и кровь, и полицию, и то, как придется вытаскивать его из очередной мужской бездны, куда он полез якобы ради меня.
Когда хлопнула дверь, я стояла в прихожей уже с готовой яростью.
— Ты с ума сошел?! — выпалила я раньше, чем увидела его лицо.
Он остановился посреди холла. Пальто нараспашку, волосы взъерошены, взгляд усталый, тяжелый. Правая рука — сбитая. Опять.
— И тебе добрый вечер, — бросил он.
— Ты ездил к нему.
— Да.
— Один?
— Да.
— Ты обещал мне!
— Нет, — спокойно поправил он. — Я обещал, что разберусь.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Потому что формально он был прав. И именно это бесило сильнее всего.
— Я тебя убью, — сказала я тихо.
— В очередь, — усмехнулся он. — Там уже Пономарев записан.
Я шагнула к нему и схватила за запястье. Осторожно. Посмотрела на разбитые костяшки.
— Ты неисправим.
— Есть такое.
— Что ты сделал?
— Поговорил.
— Руками?
— Не только.
Я подняла на него взгляд.
— Мирон.
— Он отстанет.
— С чего ты взял?
Он медленно снял пальто, бросил на кресло и только потом ответил:
— Потому что теперь ему выгоднее молчать и исчезнуть, чем продолжать играть со мной в войну.
— Ты его запугал.
— Нет. Я просто подробно расписал перспективы.
Это было сказано с таким невозмутимым лицом, что я бы, наверное, даже рассмеялась, если бы не трясло от злости и страха.
— Твои перспективы мне кто распишет? — спросила я. — Если бы он вызвал полицию? Если бы у него был кто-то дома? Если бы он сам на тебя бросился с ножом? Ты хоть на секунду думаешь не только о том, что хочешь кого-то защитить, но и о том, что можешь оставить нас без себя?
Последняя фраза ударила нас обоих.
Он замер. Я тоже.
Слова повисли в воздухе, как открытая рана.
— Нас, — повторил Мирон
