Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн
Она заново проверяла сообщения о поставках, пересчитывала занятые места во дворе и выходила посмотреть, убрали ли пустые ящики. Если по дороге встречала человека с просьбой, принималась решать её сразу, даже когда тот уже договорился с Галиной. Потом удивлялась, почему администратор всё чаще отвечала коротко и просила сначала прочитать записи. Людмила знала, как плохо раньше следила за собственными обещаниями, и теперь боялась повторить прежнее. Разница между вниманием и постоянным вмешательством оставалась для неё болезненно неясной.
Кира позвонила в тот день около полудня. Спросила, сможет ли мать вечером встретиться, и Людмила сразу уточнила, всё ли в порядке. Дочь ответила, что всё хорошо, просто есть новость. По голосу было слышно сдерживаемое волнение, но рассказывать по телефону Кира не стала: у неё заканчивался перерыв. Они договорились поужинать у Людмилы. Мать убрала телефон и ещё несколько минут пыталась угадать, о чём пойдёт речь, прежде чем вспомнила стажировку, ответа на которую дочь ждала с весны.
Кира пришла с небольшим бумажным пакетом, где лежали две булочки с корицей. Поставила его на кухонный стол, сняла куртку и спросила, не нужно ли помочь с ужином. Людмила предложила нарезать огурцы, а сама занялась сковородой. Дочь несколько раз начинала говорить и отвлекалась на обычные вопросы: куда убрать доску, есть ли чистая миска, не слишком ли крупно она режет. Наконец вытерла руки и положила перед матерью телефон с открытым письмом. Приглашение пришло окончательное, с датой начала, адресом и просьбой подтвердить участие в ближайшие дни.
Людмила прочитала первые строки, улыбнулась и обняла дочь. Кира прижалась к ней охотно, почти по-детски, но тут же отстранилась, чтобы мать могла снять сковороду с огня. Стали говорить о жилье, дороге и трёх летних месяцах. Часть расходов покрывала программа, остальное Кира собиралась оплатить из накоплений, которые откладывала ещё до развода родителей. Она рассказывала быстро, перескакивая с одного на другое, и Людмила старалась слушать так, чтобы не показать, как внутри уже начала считать недели до возвращения.
— Ты уже ответила? — спросила она, когда сели за стол. Кира положила телефон рядом с тарелкой экраном вниз и покачала головой. — А до какого числа нужно? Может быть, можно попросить, чтобы ты приехала немного позже, не с самого начала?
У дочери изменилось лицо. Не сразу, без резкой обиды: она просто перестала улыбаться и аккуратно положила вилку, которой только что разделяла кусочек рыбы. Сказала, что программа начинается для всей группы одновременно. Людмила кивнула, хотя услышала в ответе прежде всего невозможность отсрочки, и спросила, не бывает ли у них другого набора. Кира уточнила, почему мать об этом спрашивает. Пришлось произнести вслух то, что ещё минуту назад казалось всего лишь осторожным поиском удобного решения.
— Я думала, ты немного подождёшь, пока здесь станет спокойнее, — сказала Людмила. Она потянулась поправить салфетку под тарелкой и оставила её как лежала. — Не откажешься совсем. Просто сейчас столько всего ещё держится на честном слове. Ты уедешь на всё лето, а я даже не знаю, что будет через месяц.
— Мама, мне это письмо пришло позавчера, — ответила Кира. Она говорила тихо, и Людмила невольно наклонилась ближе. — Я два дня не отвечаю, хотя очень хочу поехать. Вчера открыла форму, начала заполнять и подумала, как тебе будет одной вечером. Потом закрыла. Я уже стыжусь, что вообще радуюсь приглашению.
Людмила хотела сказать, что никогда не запрещала ей ехать, но дочь напомнила, о чём они говорили только что. Просьба подождать означала пропустить этот набор. Другой может быть через год, а может вообще не оказаться подходящим; Кира не могла рассчитывать, что приглашение будут хранить для неё, пока в семье всё наладится. Мать слушала, чувствуя, как недавняя радость от хорошей новости превращается в неловкость за собственные вопросы. Она не собиралась отнимать у дочери стажировку, но именно к этому вёл предложенный ею выход.
— Я не прошу тебя всю жизнь возле меня сидеть, — сказала Людмила, и сама услышала, как резко прозвучало «всю жизнь». Кира отвела глаза к окну. — Ты же видишь, что последние месяцы происходило. Мне тяжело, я не могу притвориться, что спокойно тебя провожу и ничего не почувствую.
— Я не прошу ничего не чувствовать, — ответила дочь. Она взяла стакан, но пить не стала, только держала его ладонями. — Я тоже буду скучать. Но я устала каждый раз решать сначала, насколько тебе будет одиноко, а потом уже думать о своих планах. Я приезжаю, потому что хочу тебя видеть, а иногда ловлю себя на том, что боюсь не приехать. Даже если ты ничего прямо не говоришь.
Людмила отодвинула стул. Ей понадобилось встать, убрать сковороду, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сидеть перед дочерью с лицом женщины, которую обвиняют в чрезмерной любви. Она начала собирать со стола, хотя обе ещё не доели, и Кира остановила её, придержала свою тарелку. Людмила замерла с пустым блюдом в руках. Никакого решения сейчас не было: ни обещания дождаться спокойного времени, ни уверенности, что после этих слов они смогут просто продолжить ужин.
— Ты думаешь, я нарочно тебя удерживаю? — спросила она. Кира покачала головой, но мать уже чувствовала, что ищет для себя слишком лёгкое оправдание. — Мне правда страшно. Здесь только-только стало получаться, с отцом всё ещё не решено, с Зоей я даже не знаю, как разговаривать. Иногда ты приходишь, и я впервые за день могу нормально вздохнуть.
— Я знаю, — сказала Кира, и от этого спокойного ответа Людмиле стало ещё тяжелее. Дочь убрала руки со стакана и посмотрела на неё прямо. — Но спокойное время может вообще не наступить. Сейчас рынок, потом ещё что-нибудь. Я не могу ждать, пока у тебя не останется ни одной причины нуждаться во мне.
Людмила не нашлась с ответом. Ей хотелось возразить, что дочь всё поняла слишком буквально, что они могли бы обсудить ещё,
