Отец моего парня. Его одержимость - Ирина Серебрянская
— Бизнесмен, — ответила она.
— Хуже. Я человек, который не умеет проигрывать. И который привык брать то, что хочет. Если ты останешься в жизни моего сына, Саша... я не знаю, смогу ли я держать себя в руках.
Она смотрела на него расширенными глазами. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. За дверью послышались шаги Кирилла.
— А если я уйду из жизни вашего сына? — спросила она быстро, почти не дыша.
Максим посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только холодная, страшная правда, — тогда я не отпущу тебя.
* * *
Он знал, что это плохо.
Он знал это с той секунды, как увидел её на пороге год назад. Он знал это, когда взял её за запястье в своём кабинете. Он знал это когда наливал себе третий виски после того, как они с сыном и его девушкой закончили ужин, и понимал, что руки дрожат не от алкоголя.
Но сейчас, когда Кирилл вышел, когда она осталась с ним одна, когда она смотрела на него этими серыми глазами с золотыми крапинками, — он понял, что предела прочности больше не существует.
Он сказал ей правду.
Что человек, который не умеет проигрывать, не умеет и отступать.
Что он хочет её. Не как девушку сына. Не как красивую картинку. А как одержимость, которая росла внутри него триста семьдесят пять дней, питалась воспоминаниями о её улыбке на набережной и превратилась во что-то тёмное, тяжёлое, невыносимое.
Он видел, как она испугалась, когда он наклонился к ней. Как расширились зрачки. Как её пальцы вцепились в платье.
Но он видел и другое.
Она не отодвинулась.
Она не встала. Не ушла. Не позвала Кирилла.
Она осталась сидеть, смотреть на него, слушать его голос — и в её глазах было не только испуг. Там было что-то ещё. Там был ответный огонь, который она, кажется, не могла погасить так же, как и он.
«Если я уйду из жизни вашего сына?»
Она спросила это не из вежливости. Она спросила это, потому что хотела услышать ответ. Потому что сама уже прокручивала в голове варианты.
«Тогда я не отпущу тебя».
Он сказал правду. Без прикрас, без намёков, без шантажа. Просто факт.
Максим Витальевич, сорок три года, олигарх, владелец одной из крупнейших логистических империй в стране, — только что сказал девятнадцатилетней студентке, что не сможет её отпустить, если она расстанется с его сыном.
Кирилл вернулся. Сел рядом с Сашей, обнял её за плечи — собственнически, как вещь. И Максим увидел, как она напряглась под его рукой. Мельком, на долю секунды. Но он заметил.
— Всё нормально? — спросил Кирилл, глядя на отца.
— Всё отлично, — ответил Максим, поднимая бокал. — У тебя прекрасная девушка, сын.
Он солгал.
Он солгал, потому что не мог сказать правду. Потому что правда была в том, что эта девушка — не «прекрасная», а «единственная». Не «сына», а «никогда не была твоей». Не «девушка», а «моя. Моя. МОЯ».
После ужина Саша уехала на такси. Кирилл остался ночевать в доме — завтра с утра они с отцом «должны были поговорить о бизнесе». Максим стоял у окна, смотрел, как удаляются огни её машины, и сжимал подоконник так, что белели костяшки.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера.
«Я не уйду от Кирилла. Но не потому, что вы меня испугали. А потому, что вы меня не испугали. И это страшнее».
Он прочитал сообщение три раза. Пересохшими губами усмехнулся. И убрал телефон в карман, не ответив.
«Умная девочка», — подумал он. «Но ты не знаешь главного. Я всегда добиваюсь того, что хочу. И я хочу тебя — с того самого вечера, когда ты помахала мне рукой на набережной».
* * *
Такси остановилось у общежития в первом часу ночи.
Саша расплатилась последними деньгами, вышла на холодный ветер и прислонилась к стене, не в силах двинуться дальше.
В голове крутились его слова. «Я человек, который не умеет проигрывать». «Тогда я не отпущу тебя».
Она должна была испугаться. Нормальная девушка испугалась бы. Собрала бы вещи, уехала в другой город, сменила номер телефона, вычеркнула Кирилла из жизни. А заодно и его отца.
Но она не была нормальной девушкой.
В груди горело странное, пугающее, запретное чувство. Она не могла назвать его любовью — слишком рано, слишком страшно. Но и простым влечением — тоже. Влечение не заставляет тебя вздрагивать от одного упоминания имени. Влечение не заставляет лежать ночью с открытыми глазами и перебирать в голове каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд.
Она вспомнила, как он смотрел на неё через стол. Как его зрачки расширялись, когда она отвечала дерзостью. Как его голос становился тише, когда никто не слышал.
Он хотел её.
Не как красивую игрушку. Не как развлечение на одну ночь. Он хотел её так, как хотят воды в пустыне — с отчаянием, с голодом, с потерей контроля.
И она хотела его.
Она хотела, чтобы он снова взял её за запястье. Хотела, чтобы он посмотрел на неё своим тяжёлым, раздевающим взглядом. Хотела, чтобы он сделал то, о чём она боялась даже думать.
Саша закрыла глаза и прошептала в темноту:
— Ты чудовище.
Она не знала, кому это адресовала — ему или себе.
Потому что в этой истории чудовищ было двое.
На следующий день она написала Кириллу, что заболела и не приедет на обед.
Она не заболела. Она просто поняла, что если снова увидит Максима Витальевича — её хрупкая броня треснет. И она сделает что-то, о чём потом пожалеет.
Или — не пожалеет. Что было ещё страшнее.
Но Максим, как будто чувствуя её отступление, не настаивал. Не писал. Не звонил. Три дня тишины — таких громких, что Саша сходила с ума.
А на четвёртый день случилось то, что изменило всё.
Глава 3
Четыре дня тишины.
Четыре дня Саша ходила на пары, сидела в библиотеке, делала вид, что учится. Четыре дня она не отвечала на звонки Кирилла — сначала коротко писала «я болею», потом перестала писать вовсе. Он прислал цветы. Потом коробку конфет. Потом смайлик с вопросом: «Ты меня разлюбила?»
Она не знала, что ответить.
Разлюбила ли? Она была уверена, что не любила вовсе. Кирилл был красивой картинкой, за которой скрывалась пустота. Ей нравилось, как он смотрел на неё на первых
