Сдавайся Капитан, это Любовь - Ольга Дашкова
— Вернулись домой.
Она смотрела на меня секунду с тем прищуром, который у нее означал «информация принята, но неполная».
— Хорошая девочка Вероничка, — сказала потом. — Живая. Слишком. Не то что некоторые нынешние, сидят в телефонах и ни здрасьте тебе, ни пожалуйста. А эта — с людьми разговаривает. С гусями разговаривает. С тобой вот тоже, я слышу, разговаривает.
— Слышите?
— Деревня маленькая, Дима, — она произнесла это с таким спокойствием, которое не оставляло пространства для возражений. — Ты к ней хорошо относишься?
Вопрос был задан прямо, без обертки, в духе Вероники. Я подумал, что, может быть, они немного похожи, эта стремительная семидесятилетняя женщина и та, что спала сейчас за задернутой занавеской.
— Идемте смотреть дверь, Клавдия Петровна.
Она кивнула с видом человека, который получил ответ, пусть не словами, но получил.
Дверь в ее сенях действительно перекосило, нижняя петля ослабла, верхняя держала, отсюда и перекос. Я нашел в ее хозяйственном ящике отвертку и шурупы нужного размера, у деревенских людей старой закалки хозяйственные ящики всегда укомплектованы. Работа заняла двадцать минут.
Пока я работал, баба Клава стояла рядом и рассказывала про Петьку с соседней улицы, который держит пчел и продает мед дачникам по цене, которую баба Клава считала несправедливой.
Про то, что у Зины куры не несутся уже вторую неделю, и она думает на соседских котов, хотя коты тут ни при чем. И про то, что в прошлом году на деревенский праздник приезжал ансамбль из района и пел так, что у Никитича заложило уши на три дня, а он и рад был, потому что жена звонила.
Я вкручивал шурупы и слушал.
Это был отдых. Странный, непривычный, но отдых. Когда тебя не спрашивают ни о чем важном и не ждут решений, а просто рассказывают. Про Петьку, про кур, про ансамбль. Про жизнь, которая идет своим ходом и никого не спрашивает.
Дверь открылась легко, с первого раза, ровно, без усилий.
— Вот спасибо, сынок, — сказала баба Клава. — Руки у тебя хорошие. Отцовские.
Сложил инструменты, попрощался и пошел обратно. У калитки оглянулся, на соседском участке занавеска была отдернута. Окно открыто. Вероника проснулась.
Четыре недели. Четыре недели отпуска, и одна уже почти прошла.
«Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».
Зашел к себе, сел за стол и открыл список задач. Пункт седьмой — кровля сарая. Пункт восьмой — подвязать помидоры. Пункт девятый — позвонить отцу.
Про отца я думал отдельно. Он уехал с Раисой Захаровной такой счастливый, живой, наконец-то позволивший себе то, что откладывал тридцать лет. Он нашел человека, который не боялся его и не пытался им командовать, который смотрел на него как на равного.
«Ты слишком много думаешь о том, что правильно, и слишком мало о том, что хорошо».
Это сказала Раиса Захаровна. Про меня. Я закрыл список задач.
За окном Антон шел к пруду со своими товарищами своим маршрутом, своим темпом, ни на кого не оглядываясь. Существо с четкими приоритетами и абсолютным спокойствием насчет того, как на это смотрят окружающие.
Я его уважал. Это по-прежнему было правдой.
Что касается всего остального, я пока не принял решения. Но восемь утра вместо пяти тридцати — это был, пожалуй, первый симптом надвигающегося апокалипсиса.
Глава 7 «Не мой типаж»
Вероника
Вернулась домой и легла в кровать с ощущением, которое мне совсем не понравилось. Ощущение было теплым. И это было проблемой.
Не должно быть никакого теплого ощущения. Должна быть усталость, жжение в ногах от крапивы и законное раздражение на гуся, который испортил мне сон. Все остальное — лишнее.
Дмитрий стоял у пруда и смотрел на меня так, как не смотрят на человека, которого хотят вписать в расписание между поливом и кровлей сарая. Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный, но я почувствовала его всем телом.
И отступила. Потому что правильно. Потому что надо. Потому что он не мой типаж.
Мой типаж — это люди живые, спонтанные, которые могут среди ночи предложить поехать к морю или купить мороженое в три часа утра. А не люди с таблицами полива и пунктом три на обороте. Не люди, которые в отпуске встают в пять тридцать и считают это нормальным.
Хотя встать в пять тридцать, чтобы полить чужой огород, пока хозяйка спит — это, если честно, не совсем то, что делают люди без сердца. Это, можно сказать, жест — и такой весомый жест.
Закрыла глаза.
Стоп. Мы не думаем о Дмитрии Бурове. Мы спим. А капитан пусть занимается хозяйством, он сам вызвался.
Проснулась в одиннадцать с ощущением, что недоспала, хотя спала достаточно. Это была месть крапивы. Жжение немного прошло, но ноги все еще напоминали о вчерашнем. Полежала минуту, глядя в потолок, потом взяла телефон.
Сорок два уведомления.
Большинство из них были от подруги Вики, которая единственная из всех знала, куда я уехала так быстро и почему. Но один конкретный человек был заблокирован везде. И эта блокировка стояла намертво уже неделю.
Костик.
Даже мысленно произносить это имя было неприятно. Костя Орехов, двадцать два года, студент пятого курса, улыбка, как в рекламе зубной пасты, а еще колени на которых на той вечеринке сидела рыжая мымра в слишком короткой юбке и с таким видом, будто это было ее привычное место.
Вот же сучка!
Мы встречались полгода. Полгода — это не случайное знакомство, это уже что-то. Мне казалось, что мы движемся куда-то. Не быстро, но движемся. Я не торопила, он не торопил, и это было хорошо, потому что я хотела, чтобы мой первый раз был правильным.
Да, я девственница в двадцать лет, и это уже, как говорит Вика, диагноз.
Не потому что я живу по какому-то средневековому кодексу, и не потому
