О евреях и словах - Амос Оз
Но я убежден, что в музейной цивилизации нет жизни. Рано или поздно она засохнет, ее творческая энергия угаснет: поначалу такая цивилизация позволяет новаторство только на основе старого, затем из всех свобод остается только свобода толкований, потом оказывается, что толковать можно только значение самих толкований, и в конце концов остается лишь одно: протирать пыль с артефактов в застекленных шкафчиках.
Живая цивилизация — это постоянная драматическая борьба толкований, внешних влияний и приоритетов, неустанные препирательства о том, что здесь зерна, а что — плевела. Бунт ради инноваций. Разборка всего механизма ради того, чтобы собрать его иначе. И даже вывоз вещей на склад, чтобы расчистить место для экспериментов и нового творчества.
И абсолютно нормально искать вдохновения в других цивилизациях и обогащать свою культуру другими культурами. Для этого надо осознать, что борьба и плюрализм — не помутнение народного рассудка, не временное отклонение, а естественное состояние живой цивилизации.
Еретик и безумный экспериментатор порой оказываются предтечей творца и новатора <…> Музей или драма, ритуал или творчество, тотальная ориентация на прошлое (что было, то и будет), мир, где на каждый вопрос уже заготовлен ответ из священных книг, каждый новый враг — всего лишь реинкарнация старого и знакомого врага… или нет? Возможно ли, что история — не колесо, а кривая, которая при всех своих петлях и изгибах всё же линейна, а не замкнута?
Должен вам сказать, что встреча еврея вроде меня с западным гуманизмом (который одной ногой стоит в европейском Возрождении, а другой — в более древних временах) не имеет ничего общего с предыдущими встречами: иудаизма с эллинизмом или иудаизма с исламской культурой. Столкновение с западным гуманизмом — судьбоносное, формообразующее, основополагающее, бесповоротное. А если вы спросите «чем эта встреча отличается от других встреч?», то я отвечу, что в течение последних нескольких столетий, когда мы — мои предки и я — сталкивались с европейским гуманизмом, особенно в его либеральной и социалистической формах, то, возможно, узнавали в нем некое генетическое сходство. Поскольку в западном гуманизме есть и еврейские гены.
Кто такой еврей? Любой человек, борющийся с вопросом «кто такой еврей?». Вот наше собственное определение: любой, кто достаточно безумен для того, чтобы назвать себя евреем, — и есть еврей. Хорош такой еврей или плох? А вот это пусть скажет какой-нибудь другой еврей.
Возможно, в нашей книге не так уж много слов, зато она населена великим множеством евреев. Мы хотим, чтобы завершил ее нееврей — Хорхе Луис Борхес, писатель, библиотекарь и маг языка.
В своем рассказе «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“», написанном сухим языком библиографа, Борхес повествует о том, как (несуществующий) современный французский писатель однажды сел и создал — на испанском, слово в слово — классический роман семнадцатого века, сервантесовского «Дон Кихота».
Обратите внимание: Менар не перевел, не скопировал, не процитировал, не перефразировал, не рецензировал, не прокомментировал книгу Сервантеса. Он стал ее автором. Теперь это новая книга. Книга Менара.
Каждый раз, читая текст, мы — или вы, или раввин, или дочь раввина — становимся его авторами, заново творим его по своему образу и подобию. Божья книга становится Книгой Исаии, и книгой Раббана Иоханана бен Заккая, и книгой Оснат Баразани, и нашей книгой, и вашей книгой. Даже если мы повторим древний текст дословно, все равно он больше уже не будет древним текстом — теперь это новые слова, и они наши, и звучат они в наших контекстах, пока не придет следующий автор, следующий Пьер Менар.
Ибо в одну и ту же реку нельзя войти дважды, как сказал мудрый греческий философ Гераклит. А его ученик Кратил добавил: и даже единожды нельзя.
Наши слова — не наши. Они меняются по мере того, как мы произносим их. Они никогда не остаются на одном месте настолько долго, чтобы стать чьей-то собственностью. И в этом они немного схожи с нашими чадами, о которых писал уже процитированный нами Джебран, мудрый арабский поэт: «Ваши дети — не ваши дети». Возможно, нам хочется, чтобы дети продолжили наш рассказ; но вместо этого они создадут книгу заново.
Вот так обстоит дело с «евреями». Зачастую в нашем эссе, да и вообще в мире, евреи — это не евреи, а все человечество, особенно когда речь заходит об изложенных письменно историях, значениях, законе. Попробуйте пройтись по этой книге и заменить «еврей» на «читатель». Вы увидите, что во многих местах оно будет смотреться на удивление органично.
Даже антисемитизм порой оказывается применимой ко всему человечеству, а вовсе не только к евреям жестокой тенденцией затыкать рот, жечь книги, блокировать веб-страницы и подвергать искусство цензуре. Повсюду.
Текст и индивидуальность, юмор и спор, остроязыкие женщины и дети-почемучки — разве все это не общечеловеческие проявления жизни, возникающие везде, где только им позволят?
Да, некоторые вещи непереводимы, слава богу. Языки, например. Гранитное величие иврита и резкий пряный вкус идиша навсегда останутся единственными в своем роде. И бабушка тоже. Оставим ее там, на пляже, во всем ее упрямстве, унаследованном от предков, и пусть она, не выпуская внука из объятий, испытывает Всевышнего на прочность.
Но любые другие еврейские штуки являются всеобщими; они принадлежат каждому, кто достаточно безумен, чтобы назвать их своими.
Примечания
Глава 1. Преемственность
Эпиграф к этой главе взят из «Сефер Йецира» — Книги творения, эзотерического древнееврейского текста, вероятно написанного в начале первого тысячелетия н. э., возможно, в Земле Израильской. Три компонента всего сущего — «Число, Письмо и Речь» — на древнееврейском называются сфар, сефер и сипур. Все три слова образованы от одного и того же трехбуквенного корня ספר.
«Не столько родо−, сколько −словная» — наш подход к преемственности не исключает разнообразия форм еврейской деятельности и постоянных плодотворных взаимодействий между еврейскими и нееврейскими культурами (тема, основательно исследованная в книге «Еврейские культуры: новый взгляд на историю» под редакцией Давида Биля). Однако мы придерживаемся того мнения, что еврейские тексты беседуют главным образом с более старыми еврейскими же текстами. Если хотите побольше узнать об этой внутренней многовековой беседе, смотрите рецензию Дэвида Роскиса на книгу
