Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесский
Тюркологи полагают, что славянские обозначения вампира являются, скорее всего, каким-то тюркским заимствованием, причем для пучка лексем со значением «мертвец, демон, колдун и проч.» реконструируется форма *бр-иr (с суффиксом глагольного имени), восходящая к прототюркск. *бр- – «высасывать, выкусывать», шире – «приносить вред, недостачу, портить», ср. обур – чувашск., башкирск., татарск., ногайск. «вампир, злой дух, оборотень», но туркменск. «овраг»[24]; ср. также саянск. obur, obyr – «вор»[25].
Несмотря на несомненное фонетическое и семантическое сходство терминов, славянское упырь, по мнению М. Фасмера, «сомнительно в фонетическом отношении популярное толкование из тат. Ubyr – „мифологическое существо“»[26], и он полагает скорее общеславянское происхождение лексемы, также, впрочем, не совсем прозрачное фонетически (ср. укр. опыр, упир, белорус. упор, кашуб. ирог, чеш. upir) и не ясное семантически.
Реконструируемый предположительно общеславянский термин *opir- может восходить к и.-е. основе *per-/pir- – дуть (от «раздутого» облика персонажа) либо как-то соотноситься с *pi-/pe- – пить (ср. название кровососущей летучей мыши – «нетопырь»). Возможно также возведение термина к основе *рег- – жечь, и вампиром в таком случае будет называться «несожженный» мертвец[27].
Однако, возвращаясь к фрагменту из «Слова о демонах», отметим, что «русский книжник опирался на византийскую традицию обличения язычества 〈…〉. Он сравнивал славянских идолов с восточными и античными богами, которым поклонялись „окаянные эллины“»[28]. Упоминание в «Слове» Артемиды и Осира скорее показывает вторичность текста как такового, и это заставляет предположить, что и «упыри и берегини» также могут иметь иностранное происхождение (о втором имени мы можем сказать, что оно подозрительно соотносимо с кельтской Бригантией, богиней – покровительницей детей и рожениц[29], однако сказанное, естественно, не предполагает прямого заимствования). Возможно, мы имеем дело с одним из многочисленных «бродячих слов», чье исходное происхождение восстановить фонетически становится невозможным, поскольку они многократно заимствуются из одного диалекта в другой? И в таком случае тюркские термины также не окажутся исконными? Само слово вампир, кстати, также стало «бродячим», и мы уже не можем с уверенностью говорить о том, откуда именно проникло оно в русский язык.
В своем исследовании славянских поверий, связанных с вампирами, Ян Перковски также высказывает гипотезу об иноязычном происхождении термина и предлагает в качестве исходной основы имя манихейского божества Бана, который должен был сложить из камней могилу для того, чтобы спрятать в ней все Зло. Это имя, уже как имя собственное, по его мнению, фигурирует в письме патриарха Константинополя Феофилакта (933–956), который упоминает имя Баана (Βαανης), одного из лидеров еретического движения армян-павликиан. Армянская форма Vahan, по его мнению, дала первый слог исследуемой лексемы, тогда как второй – славянского происхождения и восходит к основе *pij- – пить, что в целом дало сложное слово vanpir – «пир Вана», откуда затем vanpir > vampir > opir > upir[30]. Такое построение все же представляется слишком сложным и малоубедительным семантически, однако сама попытка найти этимологию в реинтерпретированном чужом имени собственном вызывает бесспорный интерес.
В одной из недавних работ[31] мы нашли другое интересное предположение о происхождении загадочной лексемы. Ссылаясь на работу Г. Кунстманна, автор делает предположение, что основой, давшей название мифологическому персонажу, послужило имя Амфиария (Αμφιάραος), греческого прорицателя, получившего по воле Зевса бессмертие[32]. Само имя фиксируется еще в микенском в форме A-pi-ja-re-wo[33]. Бессмертный прорицатель, поглощенный землей, оракул которого связан с получением откровений через сновидения, – на наш взгляд, действительно соотносим с вампиром как одним из «ночных гостей», однако, принимая эту гипотезу, а вместе с ней и теорию греческого происхождения веры в вампиров, мы должны будем признать, что с течением веков характер этого персонажа в значительной степени изменился[34].
Литературная традиция отшлифовала образ вампира и превратила его исключительно в пьющего кровь мертвеца, который при этом наделен своеобразным обаянием (как в своей мужской, так и в женской ипостаси) и несомненным умом. Однако, как пишет Р. Вильнев, «поспешим успокоить читателя, если он приготовился ощутить зловещую дрожь: настоящий (то есть фольклорный. – Примеч. авт.) вампир не имеет ничего общего с этим самозванцем, с этим приказчиком модной лавки. Вид его, напротив, омерзителен: наяву он тощий и волосатый, а когда насосется, становится таким жирным, что едва не лопается от сытости»[35]. Действительно, «настоящий» вампир мало похож на графа Дракулу, красавицу Кларимонду, томную Кармиллу или лорда Рутвена, но, на что следует обратить внимание, его поведение далеко не ограничивается питьем крови близких ему при жизни людей. Вампиры злонамеренны в самом широком смысле слова. Они убивают скот, топчут посевы, ломают дома, поедают людей и животных, вступают в интимные отношения со своими вдовами и даже отрицательно влияют на погоду (см., например, перечисления действий славянских вампиров в процитированной нами статье Е. Левкиевской). И при этом их продолжают называть вампирами – либо отождествляют с понятием «вампир» местное название. Так, например, В. Петрухин видит в духе умершего колдуна – равк (саамского вампира), однако приведенный им рассказ с классической точки зрения далеко не точен – вампир не должен есть человеческой еды и, как кажется, не поедает человеческую плоть, ограничиваясь лишь свежей кровью.
Как-то осталась старшая дочь дома одна и стала плакать от тоски. Тосковать же, особенно по мертвым, опасно. Ночью слышит девица, что кто-то идет, ступая одной ногой. Обрадовалась глупая какому ни есть гостю, а тот потребовал угощения. Съев все, пришелец набросился на саму хозяйку и съел ее, не тронул лишь ножки…[36]
Жан Мариньи пишет, что «само понятие (вампир) пришло из Исландии и других скандинавских стран, а также с Британских островов, где, наряду с другими, были сильны верования, которые принесли с собою кельты»[37]. Просто поразительно, с какой легкостью бедных кельтов и скандинавов обвиняют в природной кровожадности!
Да, действительно, исландские саги знают много упоминаний о встающих из могил мертвецах, которые обладают
