Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал
«Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои – излишними. Должно надеяться, что эта завоёванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею…»
Ермолов надолго попал в круг творческого внимания поэта. Сообщая в письме к брату Льву о своей жизни на юге, он упомянул и прославленного генерала. И хотя в этих строках не обнаруживается ещё поэтических намерений, но контекст, окружающий имя «проконсула», весьма многозначителен: «Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои – излишними. Должно надеяться, что эта завоёванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею…»
Пылкое воображение влечёт поэта гораздо дальше «знойной границы Азии», и если здесь ещё не говорится прямо, что успехи «в будущих войнах» для него связаны прежде всего с Ермоловым, то очень скоро в эпилоге «Кавказского пленника» Пушкин именно ему предречёт роль покорителя Кавказа:
Но се – Восток подъемлет вой!..
Поникни снежною главой,
Смирись, Кавказ: идёт Ермолов!
И смолкнул ярый крик войны:
Всё русскому мечу подвластно…
Предсказание поэта не оправдалось. Когда в 1829 году он предпринял новую поездку на юг, то Ермолов был уже не у дел, в опале, а Кавказ всё ещё оставался неусмирённым. Здесь начинало разгораться жаркое пламя газавата. Но писать о Кавказе и обойтись без Ермолова было невозможно. «Кончилась ли у вас война? – спрашивал Пушкин в письме к брату, служившему тогда в Тифлисе. – Видел ли ты Ермолова и каково вам после него?» Поэт проделал двести лишних вёрст пути и заехал в Орёл, чтобы познакомиться с пребывавшим в отставке генералом (о чём рассказал на первых же страницах «Путешествия в Арзрум»). Описывая встречу, Пушкин даже в деталях постарался подчеркнуть по-прежнему важную для него неразрывность двух тем – «Кавказ» и «Ермолов»: «Он был в зелёном черкесском чекмене. На стенах его кабинета висели шашки и кинжалы, памятники его владычества на Кавказе. Он, по-видимому, нетерпеливо сносит своё бездействие».
Самый известный портрет Ермолова был выполнен английским художником Джорджем Доу для Военной галереи Зимнего дворца. Именно об этом портрете вспомнил Пушкин, рассказывая о личной встрече с бывшим проконсулом Кавказа: «С первого взгляда я не нашёл в нём ни малейшего сходства с его портретами, писанными обыкновенно профилем. Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что неестественна. Когда же он задумывается и хмурится, то становится прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, писанный Довом». Вариант этого портрета, где герой изображён на фоне Кавказских гор, на его плечи накинута черкесская бурка, а левая рука опирается на восточную саблю, был весьма популярен благодаря гравюре, сделанной с него Теодором Райтом.
Вполне вероятно, что Пушкин видел в Ермолове героя своих будущих произведений. Удовлетворив свои исторические интересы в созданных образах Петра и Пугачёва, он искал возможности запечатлеть и современную ему личность исторического масштаба. В том, что поэт именно так подходил к оценке Ермолова, сомневаться не приходится: в его письмах дважды встречается весьма характерное в этом отношении (хотя и косвенное) сопоставление Ермолова с Наполеоном. Сохранилось черновое письмо Пушкина за апрель 1833 года, в котором он высказывает намерение быть историком генерала: «Собирая памятники отечественной истории, напрасно ожидал я, чтобы вышло наконец описание Ваших закавказских подвигов. До сих пор поход Наполеона затемняет и заглушает всё – и только некоторые военные люди знают, что в то же самое время происходило на Востоке… Ваша слава принадлежит России, и Вы не вправе её утаивать. Если в праздные часы занялись Вы славными воспоминаниями и составили записки о своих войнах, то прошу Вас удостоить меня чести быть Вашим издателем. Если же Ваше равнодушие не допустило Вас сие исполнить, то я прошу Вас дозволить мне быть Вашим историком…»
Здесь Пушкин имеет в виду Итальянский поход Наполеона 1796 года. На Востоке, как мы знаем, в это время русские войска, в составе которых находился и Ермолов, брали штурмом Дербент. Это сопоставление не покажется случайным, если мы вспомним, что и в письме к брату Льву от 24 сентября 1820 года, оценивая роль Ермолова, Пушкин спустя всего несколько строк замечает, что покорённый Кавказ «не будет нам преградою в будущих войнах – и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии». Позднее, пережив какое-то разочарование, Пушкин отказался от своих намерений и в дневниковой записи назвал Ермолова «великим шарлатаном» – как полагают, из-за склонности последнего к политическим интригам.
Близкий друг Пушкина Пётр Вяземский ставил в вину поэту то, что, упомянув в эпилоге «Кавказского пленника» имена Котляревского и Ермолова, тот «окровавил последние стихи своей повести». Взгляд Вяземского на кавказские события резко отличался от восторженных, панегирических строк пушкинского эпилога. «Что за герой Котляревский, Ермолов? – риторически вопрошал он в одном из писем. – Что тут хорошего, что он как чёрная зараза губил, ничтожил племена? От такой славы кровь стынет в жилах и волосы дыбом становятся. Если мы просвещали бы племена, то было бы что воспеть. Поэзия – не союзница палачей: политике они могут быть нужны, – и тогда суду истории решить, можно ли её оправдывать или нет; но гимны поэта никогда не должны быть славословием резни. Мне досадно на Пушкина: такой восторг – настоящий анахронизм»81.
Поздняя критика пыталась сгладить этот упрёк: воспевая покорителей Кавказа, Пушкин якобы лукавил, и «эпилог “Кавказского пленника” был написан с дипломатическим расчётом – подействовать на власти и подготовить возможность возвращения из ссылки»82. Но едва ли Пушкин заслуживает подобных упрёков, едва ли нуждается и в оправданиях. Истекшее время показало, что его «Кавказский пленник» – это гениально начертанный пролог к трудной и горькой теме, продолжением которой явились «Валерик» Лермонтова и кавказские рассказы Льва Толстого.
Здесь Пушкин имеет в виду Итальянский поход Наполеона 1796 года. На Востоке, как мы знаем, в это время русские войска, в составе которых находился и Ермолов, брали штурмом Дербент.
Лермонтов всегда питал к «проконсулу Кавказа» почтительное уважение. В то время, когда он писал «Героя», Ермолов
