Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал
Только вот что делать с ямами три на три у медсанбатов, куда вёдрами сносили ампутированные руки и ноги, и кладбищами при эвакопунктах для скончавшихся от ран и травм? И тех, кто умер в очереди?
Они думают, что воспитывают своими красивыми байками? Убеждают, что восстанавливают историческую истину? Замалчивая правду и грязь человеческую, только путают, мутят историю, морочат, вредят. Победили мы их, ура! Договаривайте уж тогда всё: про то, как героев наших раненых и искалеченных родная власть потом из городов вытолкала, чтоб они здоровым гражданам и гражданкам с детьми увечьями и язвами глаза не кололи.
Помнишь, в пятьдесят первом «самовары Сталина» с улиц и рынков вдруг все исчезли?
Куда фронтовиков-инвалидов свезли? В какие райские кущи? Задумка-то правильная была, заслужили они заботу и уход, да вот исполнили всё – как в душу плюнули. Поэтому молчок? Оттого что «некрасиво»?
Про женщин – отдельная песня. Знаю, как им «сладко» было на фронте. И как в тылу фронтовичек бабы «любили», «разлучниц».
Всем было тяжело, но санитаркам доставалось уж никак не меньше других.
Перевяжи под пулями, а потом, не поднимая головы, дотащи как хочешь бойца с оружием до своих траншей. Бог в помощь, если раненый без сознания, а то орущего, обосравшегося, на плащ-палатке, на ватнике, за подмышку, за ремень. По снегу – одно дело, а по болоту, по пашне, по кустам? Вытащишь восемьдесят живых – орден тебе Ленина. Обязательно только, как в приказе 281 от сорок первого указано, с винтовкой или ручным пулемётом. Мёртвые не в счёт. Знаю, о чём говорю, – самому довелось, когда нашу атаку кинули в стык их частей, а разведка купилась, и немец всех наступавших подчистую положил. В торфяник. Ровно столько, сколько встало. Санитарок нет – санитарки повыбиты, и окопы наши пустые. Прибежали в эвакопункт перепуганные штабные, приказали живых собрать, потому что курсантов туда бросили, детей высоких командиров. И мы пошли – весь световой день таскали. Услышал, нашёл, «потерпи, браток», стянул в воронку, если она рядом и без болотной жижи, жгут, перевязка, тащишь и чувствуешь: совсем неподъёмный стал парень, пульса нет, значит, отошёл, отмучился. Винтовку, медальон, если есть, забрал, погибшему глаза закрыл и назад. Снова головой вертишь, смотришь, ветерок нюхаешь: кровь, пока не запеклась, пахнет. Окликаешь тихонько, слушаешь, где стонут, где ещё зовут. Слух от страха обостряется стократно: лягушка в воду бульк – сердце в пятках колотится, в висках стучит, дыхание спирает. Потому что знаешь: ты на мушке у фрица, он тебя видит, он тебя слышит, он знает, чем ты занимаешься, и разрешает тебе. Надоест ему за тобой следить – пошлёт ауфвидерзеен.
Про женщин – отдельная песня. Знаю, как им «сладко» было на фронте. И как в тылу фронтовичек бабы «любили», «разлучниц».
Всем было тяжело, но санитаркам доставалось уж никак не меньше других.
Живой хоть на чуть-чуть, да полегче. Притащил, свалил в траншею, глотнул спирта и обратно.
По потерям сестрички шли вторыми после пехоты. Доставалось бабам нашим не только на поле боя.
Вот раз было. Рад бы забыть, ан нет!
Принимал пополнение. Подростки из Ленинграда, полудети, бледные, исхудавшие, испуганные. Выделялась среди них редкой красоты женщина. Статная, гордая. Вдова морского капитана. И фамилия её от моей на одну букву отличалась.
Такую не только я отметил.
Командиру полка доброхоты доложились, выпил он как-то вечерком и затребовал новенькую к себе в землянку. Что там было, не знаю, то есть знаю: получил офицер от рядовой по морде, не дала она ему руки распускать, и тотчас он приказ ей на передовую, на другой берег Волхова. Снабжалась передовая плотами и лодками по ночам. Плот попал под миномётный огонь, ранило бедную осколком в живот ещё на подходе к берегу, да транспорта обратно уже не было – светало. Днём скончалась она, и к вечеру тело вернули нам. В окровавленном ватнике, залепленном песком и тиной. Ваша она, оформляйте и хороните.
Жизнь твоя на войне одна-одинёшенька, от тебя почти никак не зависит и болтается на тонком волоске. Будет приказ умереть – исполняй, умирай без вопросов и слёз. И отдать этот приказ может любой: и дурак дураком, и с катушек слетевший, но выше тебя по званию. Никакие мамы и папы не защитят, и второй жизни нет. Но без этой грубости и жестокости никак! Без дисциплины нет победы, без единоначалия и беспрекословного выполнения приказа армия – банда головорезов. А им, молодым, совсем про другое толкуют. Их «воспитывают» взрослые дяди – киношники! Режиссёры, артисты и артистки. У них это, простите, «ничего личного, работа такая» – снять увлекательно и кассово. Выгодный ракурс, побольше крупного плана, свет отсюда, свет оттуда, кудри поправить, дыму добавить… Мой зритель… мой режиссёр… рейтинги, сборы. Потом полстраны смотрит, как товарищ сценарист, артист-режиссёр, который, к слову, может, и в армии не служил, но деньги на съёмки пробил, себе войну представляет, и верят! А она – совсем другая! Я на войне один раз заплакал, а порой хотелось выть от безысходности, а нынешнее кино смотрю и плачу, но слёзы мои не от воспоминаний – от бессилия. Молчу про фанерные муляжи в кадре, про чистенькие гимнастёрки и сапоги из костюмерной, про ляпы с обмундированием, но ведь тогда у нас даже лица были совсем другие! Наши были на десяток сантиметров ниже и на пару десятков килограммов легче. Наша рота в глазах фрицев выглядела как стая обезьянок. К нам раненых важных фашистов тоже, бывало, понятно, под охраной, чтоб не растерзали, привозили, было с чем сравнить. Русский солдат – приземистый, мелкий, жилистый; немецкий – рослый, здоровый. «Мосинка» со штыком имела сто семьдесят четыре сантиметра высоты, наши были хорошо ниже её, стоящей на прикладе, а немцы – заметно выше. То, что мы их
