Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал
– А ты кем летал?
– Пассажиром. Приказали, и полетел. Нашу дивизию в конце октября сорок первого самолётами срочно перебрасывали из-под Ленинграда к Тихвину. Ранним утром, по полной темноте, при светомаскировке, аэродромные уложили в транспортник Ли-2 госпитальный скарб, потом мы забились в хвост и взлетели. Немного рассвело, видим, что самолёт побывал в передрягах: фюзеляж кое-где пробит пулями и осколками, холод и свет через дыры проникают. Чувствуем: ещё кто-то рядом есть. Пригляделись, а над нами из потолка торчат ватные штаны в валенках. Оказался бортовой стрелок, сам на подставочке стоит, над ним блистер – колпак прозрачный, турель с пулемётом. Пролетели минут пятнадцать, и началось. Нам ни черта не видно, слышим только: движки заревели. Стал самолёт виражи закладывать, нас с тюками, ящиками и носилками валять начало от одного борта к другому. Валенки эти задёргались, затоптались. Пулемёт крупнокалиберный – двенадцать миллиметров – молотком застучал, на пол дымными струями гильзы посыпались. Грохот, звон, горелым маслом и порохом завоняло, по нам разок врезали, «клац-клац-клац», новые дыры появились, ветрище, холодище, пыль клубится. В мутное окошко видно, что на бреющем идём над соснами, верхушки цепляем. Медсёстры за меня схватились, заголосили…
Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно.
– А ты?
– А мне не положено. Зубы стиснул, еле разлепил потом, несладко было. Но приземлились. Дверь откатили, выскочили наружу как ошпаренные, а лётчики моторы не глушат, в форточку кричат: «Ну, все целы? Дуську благодарите, на нашей корове она одна с пулемётом». Мы не поняли, какая Дуська, какая корова… А когда стрелок следом за нами спрыгнул, оказалась девица, сержант. Плюхнулась в иней на траве, шлемофон скинула – от головы пар идёт, волосы слиплись, лицо бледное, злое, руки трясутся. Закурить пытается и не может… Мои девки ахнули, снова заревели, побежали обнимать, знакомиться. Оказалась сержантом не Дуся, а Нина. Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь. Дусей звали предыдущую.
Пока мы своё имущество из самолёта выгружали, экипаж самолёт обходил, ощупывал. Дыры потрогали, покрышки осмотрели, обстучали, цинки с патронами загрузили и через минуту улетели. За следующей партией. А на посадку уже другой самолёт заходит.
Второй раз летел на «дугласе» из Владивостока, в самом конце войны. Там по сравнению с Ленинградом было неплохо. Из Америки по программе ленд-лиза шёл мощный поток помощи, порт не успевал её обрабатывать, даже близлежащие улицы были забиты ящиками и контейнерами. Купил твоей бабушке трёхлитровую банку американского компота, даже шампанское достал. Консервы ещё крабьи, их по продаттестату никто брать не хотел. Задание выполнил, доложился. Командование приказало срочный возврат, и я снова полетел. И как раз над Байкалом в чистейшем небе один мотор хрясь и встал, как обрубили. Искры из него посыпались, белый дымок кудрявый потянулся. Винт колом повис. Лётчики до этого в салон выходили, балагурили, курили, выпивали даже, все же свои – фронтовики. Война к концу идёт, мы живы, враг повержен, жизнь продолжается…
А тут гурьбой в кабину, дверь сразу захлопнули и заперлись. Видать, пилоты ребята были бывалые. Паника, может быть, или ещё что. Офицеры-то с личным оружием. Кое-кто уже и кобуры расстегнул, стреляться собрался: вода в Байкале такая, что в ней долго не протянешь… И то если успеешь выскочить, если самолёт не сразу на дно уйдёт. Другое тоже нельзя со счетов сбрасывать: мало ли что в башку человеку в ужасе придёт? Вот они, лётчики, во всём виноваты! Расстрелять к чёртовой матери, всё равно погибать!
Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь.
Начали мы через крыло резко валиться вниз и падать. Перегружен был самолёт, все что-то везли домой. Падали долго… со свистом, с треском. Над головой шампанское рвануло, компот лопнул, обсыпало меня, облило, часть багажа из багажных сеток на головы посыпалась. Хорошо, что я швейную машинку не вёз. Но тоже пронесло – выправились кое-как, дотянули до берега и завалились в поле. Перед самой посадкой бортмеханик наружную дверь открыл, чтобы от удара о землю её не заклинило – мало ли, пожар, авось, кто уцелеет. Но оказалось зря, потому что при посадке хвост отвалился. Пропахали мы борозду и встали. Накувыркались внутри салона до кучи-малы, до переломов. Грохнулись знатно: сиденья от пола поотрывало. Кто смог вылезти – выбрались на траву и повалились. Кто корчится, блюёт, кто ничком тут же землю нюхает, целует. Кто плачет, кто смеётся. И каждый подумал: не сейчас. А лётчики, хоть и раненые были, полезли с движком разбираться. Разобрались быстро – шатун оборвался, сказали.
«Отлетался старичок… хорошую жизнь прожил, верой-правдой служил и сейчас не подвёл. Мучили мы тебя, не держи зла. Прости и прощай, боевой друг, царствие тебе небесное».
Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!
После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.
– Дед, а медали у тебя есть?
– Имеются.
– За что?
– Тогда всем давали.
– Ты же никого не убил!
– Награды, чтоб ты знал, за выполнение боевой задачи, милок, назначаются. А задачи у всех разные и всякие.
– Ты их выполнял? Героически? Расскажи! Я перед классом выступлю.
– Лучше не надо. Я тебе расскажу, а другим это знать необязательно.
Глаза внука загорелись.
– Почему? Ты не был герой?
– Да как тебе сказать. За этот случай, я знаю точно, не наградили бы.
– Тогда какой случай был? Ты не выполнил боевую задачу?
– Это как посмотреть. Слушай, мотай на ус.
Когда голод наступил, а медсанбат набран был из ленинградцев, только я на финской кампании успел побывать, считай, кадровый офицер, так вот, когда стали просачиваться слухи, что дела в городе плохи, жестокий голод пришёл, наши стали понемножку откладывать из довольствия, чтобы послать родным. Начальник госпиталя, человек по сути своей гражданский, хоть
