Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал - Лилия Романова

Я подошла ближе. Между нами оставался стол, и это было правильно. Без него разговор мог бы сорваться в то личное, где проще вспоминать раны брака, чем говорить о чужих детях.

— Не смей делать вид, что я спрашиваю о серых из-за обиды на тебя. Моя боль не придумала Нэйта. Моя боль не поставила ему метку. Моя боль не заставила его просить, чтобы его не возвращали.

Астор устало провёл рукой по лицу. Этот жест был таким знакомым, что на миг меня кольнула память о ночах, когда он возвращался с Совета, садился у камина и молчал, а я ставила перед ним ужин, хотя знала, что он не притронется к еде. В те минуты мне казалось, что близость можно построить из заботы, если делать это долго. Сейчас я смотрела на него и понимала, как много тепла ушло в камень.

— Нэйт не невинен, — сказал Астор.

Я застыла.

— Что это значит?

— Он сорвал прошлый дозор. Увёл двоих младших за сигнальную линию. Один из наставников погиб, вытаскивая их обратно.

Слова легли между нами тяжёлым грузом. Я вспомнила лицо Нэйта, его упрямство, страх, стиснутые зубы. Ребёнок, который просил о помощи, мог быть виноват в чужой смерти? Эта мысль была удобной для Астора. Слишком удобной. Но я не могла просто отмахнуться.

— Сколько ему было тогда?

— Одиннадцать.

— И поэтому его решили держать там ещё?

— Поэтому Совет решил, что его нельзя возвращать в центральные земли без полного подчинения.

— Полного подчинения, — повторила я. — Как красиво звучит, когда речь о ребёнке.

Астор посмотрел на меня с раздражением, но в глазах мелькнуло другое. Может быть, усталость. Может быть, сомнение, которое он давил годами.

— Ты не видела, что бывает, когда ранний зов выходит из-под контроля.

— А ты видел, что бывает с детьми, которых взрослые называют опасностью раньше, чем спрашивают, почему они побежали за сигнальную линию?

Он не ответил.

Я наклонилась над картой, не касаясь стекла.

— Где отчёты по Серой заставе?

— Закрыты.

— Для бывшей жены или для всех, кому неудобно знать правду?

— Для тех, кто не несёт ответственности за границу.

Я подняла глаза.

— Ответственность — это не прятать детей за словами о долге.

— Ты думаешь, всё так просто?

— Нет. Я думаю, всё гораздо хуже, чем ты позволяешь себе признать.

В коридоре за дверью послышались голоса. Слуга, страж, женский смех — жизнь крепости текла дальше, пока мы стояли над картой и спорили о детях, которых многие предпочитали не видеть. Мне вдруг стало ясно: Астор не расскажет больше добровольно. Он уже сказал достаточно, чтобы подтвердить главное. Серые метки существуют по закону. Детей отправляют на границу. Альфа имеет власть снять долг, но не делает этого. Нэйта собираются вернуть туда, откуда он бежал, и до заката осталось совсем мало.

— Я хочу увидеть Нэйта, — сказала я.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Почему?

— Потому что после твоей сцены в зале он и так возбуждён.

— Моей сцены?

— Да, твоей. Ты дала ему надежду, которую не сможешь выполнить.

Эти слова попали точно в страх, который я пока не называла. Что, если он прав? Что, если я просто бывшая жена без дома, денег и защиты, которая поддалась порыву и теперь рискует не только собой? Что, если Нэйту станет хуже из-за того, что он потянулся ко мне у всех на глазах?

Я взяла этот страх, подержала внутри и не позволила ему стать поводом для отступления.

— Тогда позволь мне выполнить.

Астор покачал головой.

— Ты не изменишь серый закон за один день.

— А ты за годы не попытался.

Он резко выпрямился. Взгляд стал альфьим — жёстким, давящим, привыкшим к подчинению. Когда-то от такого взгляда у меня холодели руки. Сегодня я почувствовала лишь усталую злость.

— Не переходи черту, Ливия.

— Какую? Ту, за которой начинается правда?

Он подошёл к двери и распахнул её.

— Разговор окончен. Ты уедешь до заката. Я дам тебе охрану до южной дороги и средства. Больше в дела серых ты не вмешиваешься.

Я не двинулась.

— А если вмешаюсь?

Астор посмотрел на меня так, словно перед ним стояла незнакомка. Возможно, так и было. Удобная жена осталась в зале рядом с растоптанной брачной печатью. В кабинет пришла женщина, которую он сам освободил от привычки подчиняться.

— Тогда Совет объявит тебя нарушительницей границы, — сказал он. — И я не смогу защитить тебя.

— Не сможешь или не захочешь?

Его лицо стало непроницаемым.

— Не лезь туда, Ливия. Ты не знаешь, что эти волчата сделали.

Глава 3. Те, кого нельзя жалеть

— Тогда расскажи, — сказала я.

Астор стоял у открытой двери кабинета, и коридор за его спиной казался серым от наступающих сумерек. За порогом ждали стражи; я слышала их дыхание, шорох ремней, глухой стук сапога о камень. Всё в этой сцене было устроено так, чтобы я наконец замолчала: бывшая жена без имени, альфа у выхода, приказ покинуть крепость, время до заката и слово “Совет”, которое в этих стенах всегда весило больше человеческого голоса.

Но после того, как Нэйт вцепился в мой рукав и попросил не отдавать его обратно, молчание стало невозможным.

— Ты сказал, я не знаю, что они сделали, — повторила я. — Так расскажи. Только не словами Валтера. Своими.

Астор смотрел на меня долго, и в его взгляде впервые за этот день появилось не только раздражение. Там была усталость, которую он обычно прятал за приказами, и ещё что-то глухое, закрытое. Он словно выбирал между желанием вытолкнуть меня за дверь и необходимостью объяснить хоть часть правды, чтобы я не бросилась за ней вслепую.

— Нэйт увёл двух младших за сигнальную линию, — произнёс он наконец. — В новолуние. Один из наставников погиб, когда вытаскивал их обратно.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, но не позволила себе отступить от вопроса.

— Зачем он их увёл?

— Это не имеет значения.

— Для тебя, может быть.

— Для границы имеет значение только итог. Приказ был нарушен, дети оказались снаружи, взрослый воин заплатил жизнью.

Он говорил с той уверенностью, за которой прятались документы, подписи, отчёты и чужие выводы.