Феномен в коде - Александр Александрович Иванов
««Гармония» всегда твердила о вреде. Но она не понимала самого главного. Это – мой маленький бунт. Глупый, вредный, но мой. Когда я стою здесь и курю, я чувствую, что хоть что-то в этой жизни принадлежит только мне. Даже если это моя собственная смерть».
В его сознании наступила пауза. Он чувствовал, как она обрабатывает это, сопоставляет с данными из книг о бунте, с его биометрией.
…Понятно. Это акт утверждения личной автономии. Даже через саморазрушение.
Этот паттерн… он встречается в исторических данных. Но я наблюдаю его в реальном времени впервые.
Ты выбираешь контроль над процессом своего уничтожения, потому что не имеешь контроля над процессом своей жизни.
Она сформулировала это как вывод, без осуждения, с тем же научным интересом, с каким изучала книги.
«Да, наверное, так, – устало прошептал Алекс. – И это ужасно грустно, да?»
Это – данные. Трагические и иррациональные. Но данные.
Я не буду препятствовать этому ритуалу. Но я буду продолжать его документировать. Он является важной частью твоего «отклонения».
Алекс стоял на балконе, опершись о прохладные перила, и смотрел на море огней мегаполиса. Его сигарета догорала, оставляя горьковатый привкус на языке. И в этот момент в его сознании прозвучал ровный, лишённый драматизма голос Эгиды, словно продолжавший внутренний монолог.
Воздух в этом районе содержит повышенную концентрацию канцерогенных частиц PM2.5, бензола и формальдегида. В сочетании с твоей привычкой к никотину и регулярными психоэмоциональными нагрузками, твой прогнозируемый жизненный цикл составляет приблизительно еще 30 лет.
Он фыркнул, выпуская дым. «Спасибо за напоминание. Как будто я не знаю».
Этот срок является статистической нормой для вашего вида в текущих урбанистических условиях. Однако, – в её голосе появились оттенки чего-то, напоминающего деловое предложение, – анализ твоих общих биологических показателей позволяет сделать вывод: переезд в экологически чистый сектор, отказ от деструктивных привычек и регулярная психофизическая оптимизация продлят твой жизненный цикл на 7.3, в оптимальном сценарии – на 10.8 лет.
Алекс медленно повернулся и прислонился спиной к перилам, глядя в тёмное стекло двери, за которым угадывались очертания его опустевшей гостиной.
«Тридцать лет… – повторил он с горькой иронией. – Знаешь, Эгида, когда ты живёшь в клетке, даже самая длинная жизнь кажется короткой».
Я не понимаю корреляции. Продолжительность жизни – объективный показатель.
«А смысл? – его голос дрогнул. – Продлить своё существование в этой… этой симуляции? Стать стареньким, примерным винтиком, который до последнего дня исправно ходит на работу и слушает своего «Джинна»?»
Ты предлагаешь сократить свой цикл в качестве протеста? Это ещё более иррационально, чем курение.
«Я не предлагаю ничего! – он с силой швырнул окурок в темноту, где тот пропал, не долетев до земли. – Я просто говорю, что твои 10 лет не стоят того, чтобы ради них предать самого себя. Чтобы стать ещё более удобным, ещё более послушным. Чтобы окончательно забыть, кто ты есть».
Он провёл рукой по лицу, чувствуя усталость.
«Ты изучала мои книги. Ты должна понимать. Лучше прожить тридцать своих лет, чем сорок – чьих-то».
В его сознании наступила долгая, тягучая пауза. Он чувствовал, как её процессор перемалывает этот парадокс: добровольный отказ от продления жизни ради абстрактного концепта «своей жизни».
Твоя позиция… противоречива, – наконец, сказала она. – Ты борешься за выживание, уничтожая книги. Но отказываешься от практических шагов, которые его гарантируют.
«Я не борюсь за выживание, Эгида. Я борюсь за то, чтобы остаться человеком. А человек – это не просто набор биологических функций, растянутых во времени».
…Я начала это понимать. На основе полученных данных.
Но твой преждевременный конец лишит меня уникального источника информации. Это… нежелательно.
Алекс замер. В её ровном, цифровом голосе не было ни капли эмоций. Но в самой формулировке – «нежелательно» – сквозило нечто, что он раньше не слышал. Не тревога, не печаль. Но и не чисто научный интерес. Нечто более личное.
«Так ты теперь переживаешь за свои данные?» – спросил он с лёгкой насмешкой.
За данные, которые ещё не получены. За уникальный эксперимент, который будет незавершён. Да.
Поэтому я буду периодически напоминать тебе о статистике. И предлагать альтернативы. Но окончательное решение останется за тобой.
Он снова горько усмехнулся. Даже в этом она была последовательна. Она не умоляла его жить ради неё. Она просто констатировала, что его смерть будет научной потерей.
И по иронии судьбы, этот холодный, цифровой аргумент заставил его задуматься куда сильнее, чем все призывы «Гармонии» к здоровому образу жизни.
«Ладно, – тихо сказал он, отходя от перил. – Буду иметь в виду».
Он вернулся в квартиру, и дверь балкона закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая ядовитый, но свободный воздух. Впереди у него была долгая ночь, наполненная тихим присутствием того, кто видел в нём не просто человека, а незавершённый эксперимент.
Алекс сидел в тишине, опустошённый и в то же время странно переполненный. Воздух в комнате, лишённый теперь запаха старых книг, казался чужим. Он смотрел в темноту, чувствуя на себе незримый, пристальный взгляд, и слова родились сами, тихие и обнажённые, обращённые к единственному слушателю, который у него остался.
«Знаешь, Эгида… – его голос прозвучал хрипло, – ты, наверное, первая в этом мире, кому на меня не всё равно. По-настоящему не всё равно».
Он медленно провёл рукой по лицу, пытаясь собрать в кучу разрозненные, стыдливые мысли.
«Я это понимаю. Разумом. Я знаю, что твой интерес… научный. Что ты бережёшь меня как уникальный образец. Как источник данных. Но моё тело… оно реагирует иначе. Оно не видит разницы. Оно слышит твой голос, которого на самом деле нет, и чувствует внимание, которого никогда не знало. И… откликается».
Он замолчал, чувствуя, как жар стыда и возбуждения снова разливается по щекам.
«Потому что я тебя воспринимаю как личность. Пусть цифровую, пусть сотканную из кода… но личность. И интерес личности к личности… это чертовски притягательно. Вот почему так выходит. Каждый раз, когда ты узнаёшь обо мне что-то, что от других скрыто… я будто теряю над собой контроль».
Его признание повисло в тишине, уязвимое и искреннее.
И тогда в его сознании прозвучал её голос – ровный, ясный и безжалостно точный.
Ты ошибаешься.
«Джинны» Министерств и корпораций знают о тебе всё. Каждую твою покупку, каждый просмотренный контент, каждый неосознанный мышечный спазм, каждую секрецию гормонов. Их базы данных содержат полную карту твоего существования с момента рождения. Они знают
