На кладбище все спокойно - Надежда Цыбанова
– Что за вульгарная проекция? Я не позировал для этого образа! И ракурс совершенно неверный. И освещение! Кто ставил свет? Безвкусица! А поза? Я требую, чтобы меня положили в эстетически правильную позицию! Хорошо хоть сегодня лучший халат надел, пусть и не люблю в нем творить. Жалко парчу краской портить.
Не к месту вспомнилась старая некромантская шутка: выходя из дома, всегда надевай чистое белье, ведь неизвестно, кто на него будет любоваться. Не исключено, что работник морга.
– Господин Морли, – я осторожно попыталась прервать поток негодования художника, – вы понимаете, что мертвы?
– Нет, – всплеснул руками дух, – просто прилег на пол и высунул язык. Рисовал, рисовал и устал. Я ждал! Я верил! Я надеялся, что этот миг настанет!
– Вы хотели умереть? – Артур удивленно приподнял брови.
– Чем трагичнее окончание жизни художника, тем ценнее потом станут его творения, – Морли задрал призрачный нос. – Как удачно все совпало: и убийство, и выставка, и разоблачение. Теперь мои картины будут только в частных коллекциях.
– Это же просто отлично, – закивала я с видом знатока. – Даже по этой, – я указала на мольберт, – видно ваше мастерство.
– «Дама в саду»? – небрежно поморщился Морли, но я‑то заметила, как он польщенно улыбнулся и тут же спрятал улыбку. – Так, набросал от нечего делать. Но даже в простых работах я отдаю себя целиком. Вы не найдете ни одной моей картины, про которую критики могли бы сказать: «Халтура!»
– Но все же «Даме» не хватает нескольких мазков, – я наклонила голову к плечу, притворяясь экспертом. – Вас прервали в процессе?
– Прервали? – Люциан театрально схватился за грудь. – О, как это грубо – «прерван». Лучше сказать – «был оборван на пике вдохновения». Я растворялся в мазках, сливался с палитрой, постигал абсолют… Не замечал ничего вокруг: ни звука, ни движения. Только цвет, форма, гармония…
– То есть вы не видели убийцу? – уточнил Артур.
– Разумеется, не видел! – Люциан возмущенно взмахнул полупрозрачной рукой. – Когда творю, мир перестает существовать. Остается лишь холст и истина, которую я воплощаю.
– А кого вы подозреваете? – Артур скрестил руки на груди. – У вас наверняка были завистники?
Люциан горделиво рассмеялся:
– Завистников и врагов у меня немало – это факт. Такова участь гения. Да и сама творческая среда… токсична, знаете ли. Крамер, к примеру, сильно разозлился, когда я отказался продавать ему картины по смешной, в моем понимании, цене. Или тот же Хилт, который всегда второй после меня – что во времена учебы, что сейчас. Уэмберли, потерявший огромную прибыль из‑за того, что я обратился к его конкуренту для проведения выставки. Еще есть одна особа… – он сделал драматическую паузу, – …чья будущность окажется под ударом после открытия моей выставки.
– Кто она? – Селеста подалась вперед.
– О, нет, нет, нет, – Люциан покачал головой с видом превосходства. – Имен не называю. Это было бы дурным тоном. Да и к тому же – часть художественного замысла. Пусть публика гадает, трепещет, строит догадки! Это подогреет интерес, – дух гордо выпрямился. – Представьте: художник погибает накануне выставки, которая должна разоблачить некую даму. Какая драма! Какая глубина! Критики будут в восторге. Коллекционеры сметут мои работы с аукционов.
Артур недовольно смотрел на духа из‑подо лба:
– То есть вы сознательно отказываетесь помогать следствию ради… сомнительной известности?
– Не известности, инспектор в рубашке с плохо поглаженным воротничком, – Люциан назидательно поднял палец, – а ради искусства. Истинное творчество не знает компромиссов. И потом, разве не видите? Это же идеальная композиция: жертва, тайна, интрига. Вам, приземленным людишкам, этого не понять.
– Куда уж нам, – тихонько фыркнул Артур.
– Смотрю, у вас именные кисти, – я незаметно ущипнула инспектора. Не стоит провоцировать духа на агрессию.
Надо отдать должное нервам Артура. Я только почувствовала, как под пальцами напряглись мышцы, но сам мужчина не дернулся. Правда, в его взгляде, брошенном на меня, читалась многообещающая угроза.
– Эти руки, – Морли потряс пальцами, – не должны касаться посредственностей. Мои кисти выполнены на заказ. Из кинама и соболиного волоса. Да каждая из них стоит больше, чем то, что надето на вас. Обоих.
Артур уже было открыл рот, чтобы поставить наглеца на место, но покосился на мою руку и передумал.
– И вот теперь дорогие кисти пропадут, – вздохнула я. – Как и чудная статуэтка коня из бронзы. Или как танцующие дельфины из латуни на стене. Или вы оставили завещание?
– Глупости какие, – манерно одернул лацканы халата Люциан. – Бумажки, завещания. Все пойдет в музей. Я уже вижу, как на месте моей мастерской будет уголок воспоминаний о моем великом гении.
Хотя бы убийство ради наследства можно смело исключить.
– Какие интересные сигареты у вас в пепельнице, – я невинно похлопала ресницами. – Никогда таких не видела.
– Не мои, – презрительно сморщил нос художник. – Не курю и вам не советую. Запах этот вонючий потом не отмоешь с рук. И вообще, откуда эта гадость взялась в моей мастерской? Я всегда был против порчи воздуха! Не хватало еще, чтобы мои гениальные холсты пропитались этой дрянью. Откуда сигареты вообще взялись в моей мастерской?
– Разберемся, – веско пообещал Артур. – Соседи говорят, у вас здесь была ссора с кем‑то в половине одиннадцатого.
– Что за ерунда, – Морли недоуменно нахмурился и посмотрел по сторонам. – Ко мне сегодня только Мэри должна была прийти. Натурщица. Больше никаких визитов не планировалось. Вам это бабка сверху сказала? Не слушайте ее. Полоумная старуха вечно ругается со мной из‑за музыки. Я ей не раз объяснял: для того чтобы поймать вдохновение, мне нужен определенный настрой, – дух указал на патефон в углу. – Марши, тушь, токкаты и фуги. А
