Вожатый из 90-х - 5 - Валерий Александрович Гуров
Тут даже гадать нужды не было. Завхоз тоже был приставлен сюда администрацией. Ещё один сторож и посредственный актёр.
— Ну вы, если что, говорите, мало ли, — ответил завхоз. — А я вот в рамках ежемесячного осмотра корпус осматриваю…
Сочинять на ходу у него тоже получалось так себе.
— Обязательно, — ответил я и зашёл в свою комнату.
Но не успел я закрыть дверь и расположиться на кровати, чтобы предаться думам, как в дверь постучали.
Я со вздохом поднялся и первым делом подумал, что стучится завхоз. Мало ли, хочет посмотреть, как я живу. При желании можно докопаться и до столба. Вот и в моём быту тоже вполне можно найти нарушение для протокола.
Я подошёл к двери, выдохнул, чтобы открыть её спокойно, а не сорвать с петель. Ну и открыл.
На пороге был не завхоз.
В дверях стояли мои пацаны…
Глеб, Пашка, Стас, Марат, Даня, Рыжий и Добрыня. Последний держал в руке булку, похоже, успев заглянуть на завтрак.
Я посмотрел на них.
— Вы серьёзно, пацаны? Меня пасут со всех сторон!
Я выглянул в коридор, ожидая увидеть завхоза, но коридор, к удивлению, оказался пуст.
— Роман Михалыч, мы быстро учимся и просекли, что за вами следят, — заговорил Глеб, проследив мой взгляд. — Мы его убрали.
— Убрали — в смысле убрали? — я насторожился.
Перед глазами уже мелькнула картина. Завхоз с кляпом во рту, с выпученными глазами и связанными руками где-нибудь в подсобке среди вёдер и швабр.
Но всё оказалось иначе.
— Мы лифт навернули, — признался Глеб. — Елисей в кабине сидит. Там тема такая — если прыгнуть в движении, он, короче, застревает.
— Ага, а ещё Елисей изображает, что у него приступ астмы, — добавил Добрыня. — Все грамотно, на хромой козе не подъедешь!
Я хмыкнул, поражаясь сообразительности пацанов. Ловко-то как провернули и без следов. Докопаться, по сути, было не до чего. Хотя… ничуть не удивлюсь, если и поломку лифта запишут по мою душу.
Ну а у завхоза, наверное, сейчас волосы на голове шевелятся — богатенький отпрыск в лифте помирает.
— Вы, конечно, красавцы, пацаны, — заговорил я. — Но я вроде достаточно ясно показал, что подходить ко мне не надо.
— Вы вообще ничего не объяснили! — сразу вскинулся Пашка.
— Наверное, именно потому, что мне запрещено, Паш.
— Вот поэтому мы и пришли!
Стоять в коридоре сейчас было, пожалуй, опаснее для общего дела, чем запустить пацанов.
— Проходим, дверь за собой закрываем, — я отошёл чуть в сторону, пропуская пацанов к себе в комнату.
Пацаны быстро завалились внутрь.
Добрыня зашёл последним и закрыл дверь.
Рыжий сразу нашёл стул, тот второй, который уцелел. Сел на него и внимательно посмотрел, совсем по-взрослому.
— Роман Михайлович, что происходит?
— Комиссия… — я развёл руками. — Никогда не было и вот опять.
— Это мы поняли, — сказал Марат. — Вас отстранили?
— Да.
Пашка выругался.
Глеб сразу посмотрел на него.
— Тише.
— Да что тише-то? Они совсем охренели.
— Возможно, — сказал я. — Только сейчас важнее другое.
Добрыня откусил булку, начал жевать.
Я медленно обвёл взглядом всех семерых.
По сути, сейчас происходили страшный сон Кирилла и его мечта одновременно. Происходили наяву. Страшный сон — потому что красные объединились так, что не разлей вода. А мечта… мечтой это было потому, что перед ним была готовая картинка для Кирилла. Семь пацанов сами пришли к отстранённому психологу и ждут, что он скажет делать дальше.
Следовало признать, что в психологии мои оппоненты были в теме.
— Что делать? — Глеб первым задал вопрос.
Я покачал головой.
— Вот этого вы у меня сейчас спрашивать не должны.
— Почему? — нахмурился Пашка. — Говорите, чё делать, и мы за вас всех порвём на британские флаги!
— Потому что следующие семьдесят два часа вы меня не защищаете, — спокойно объяснил я.
Несколько секунд все молчали.
— Это как? — первым нарушил тишину Рыжий. — Вам запретили с нами даже говорить?
— Зришь в корень, молодой, так что сейчас мы с вами ходим по довольно тонкому льду.
— Да плевать. Мы сами можем пойти к директору!
— Можете, — согласился я. — Только этим сильно поможете Кириллу.
— С чего?
Я начал ходить по своей крохотной комнате, сложив руки за спиной.
— Потому что Кирилл хочет доказать одну вещь. Стоит убрать меня, и вы сразу сбиваетесь в группу, начинаете шуметь, давить и воевать.
— Так мы и есть банда, не? — спросил Рыжий. — Что в этом плохого?
— Само по себе ничего. Только сейчас им нужна именно такая реакция.
Марат задумался.
— Получается, если мы полезем вас защищать, они скажут, что вы нас натравили?
— Примерно так оно и будет.
— Даже если вы ничего нам не говорили? — спросил Стас.
— В таком случае им будет ещё удобнее.
— Бред какой-то, — Глеб стиснул кулаки до хруста. — И что теперь, сидеть молча?
— Я этого не говорил, — возразил я.
Вот здесь начиналась главная сложность.
Я не мог дать пацанам план, расписать действия по шагам или отправить собирать доказательства. Любой такой приказ потом прекрасно лёг бы в версию Кирилла. Нет, я верил, что пацаны способны держать язык за зубами и отрицать моё вмешательство. Но и соперника я не недооценивал. По ту сторону баррикад быстро поймут, что происходит, и найдут, как раскусить пацанов так, чтобы они сами не поняли, что свалились в ловушку.
Одновременно мне требовалось объяснить, где стоит ловушка, чтобы они сами в неё с разбега не прыгнули.
— Я хочу, чтобы вы сами решили, как прожить эти три дня, — пояснил я.
— Вы хотите, чтобы мы жили эти три дня как обычно? — удивился Стас.
— Хочу, — подтвердил я.
По лицу Глеба я увидел, что до него дошло первым. Потом, похоже, мои слова понял Стас. Марат тоже начал кивать. Пашка пока просто злился, Рыжий чесал затылок, а Добрыня сосредоточенно доедал булку.
Даня обвёл взглядом остальных.
— Короче, если мы сейчас полезем воевать за Романа Михайловича, Кирилл скажет: смотрите, он сделал из них личную армию. А если будем делать то, что сами считаем правильным… тогда это будет наш выбор.
— В точку, — я показал большой палец.
Глеб вдруг усмехнулся.
— Значит, нам надо доказать, что мы без вас не развалимся.
— И что умеем думать сами, — добавил Добрыня, наконец дожевав булку.
Именно этого я и хотел.
Я хотел показать, что пацаны уже готовы продемонстрировать на практике всё то, чему я их научил. Прежде всего думать своей башкой и всегда оставаться людьми, какой бы зашквар вокруг ни происходил.
— Ещё одна вещь. Важная. Если вас будут спрашивать обо мне, не говорите то, что мне выгодно.
Пашка уставился на меня с изумлением.
