Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин
Список я ему вернул.
Список — тот самый, двадцать две фамилии от руки на обороте бланка, — я вынул из папки в августе восемьдесят четвёртого и с тех пор носил в тетради.
Носил я его четырнадцать месяцев.
Я его достал и положил на стол, и объяснил, откуда он у меня, и извинился.
Ситников взял его и посмотрел.
Смотрел он на него, я думаю, секунд тридцать — а он его сам писал, в шестьдесят четвёртом, в Соловьихе, на постое у Кочергиных.
Потом положил обратно на стол.
— Оставь себе.
— Владимир Гаврилыч…
— Оставь. — Он подвинул листок ко мне. — Мне он не нужен. Я его наизусть знаю.
Вышел я от него в семь вечера.
Шёл я домой в темноте, было плюс два, под ногами хрустело, и я всю дорогу пробовал понять, стало мне легче или нет.
Не стало.
Не стало ни легче, ни тяжелее — стало по-другому, и «по-другому» это выглядело так: тринадцать месяцев у меня в голове висел вопрос, и вопрос этот теперь был снят.
Снят он был не ответом.
Он был снят тем, что мне объяснили: вопрос поставлен неправильно и отвечать на него не надо.
Это, между прочим, оказалось достаточно.
Я в ту ночь спал восемь часов подряд, чего со мной не случалось, если считать честно, с лета восемьдесят четвёртого.
Ещё одну вещь он мне в тот вечер выговорил, и я её тут ставлю отдельно.
Это было уже под конец, когда я собирался уходить.
— Петя.
— Да?
— Ты за три года что починил?
Я не понял.
— В смысле?
— В прямом. — Ситников придвинул чистый лист. — Перечисли.
Я стал перечислять.
Домкрат — то есть не домкрат, а порядок с исправностью инвентаря и список ответственных на стене. Кузнец в штате. Складской учёт. Нефтехозяйство. Положение о премировании. Транспортёр во втором корпусе. Крючки на комбайнах.
Он записывал.
Дописал и повернул лист ко мне.
— Семь.
— Семь.
— За три с половиной года семь вещей. — Он постучал по листу. — Это, между прочим, очень много. Я за двадцать один год здесь сделал одиннадцать.
— Вы считали?
— Я считал.
Он отодвинул лист.
— А теперь скажи, — продолжал Ситников, — сколько раз за эти три года ты упирался в то, где чинить нечего.
Я подумал.
— Три.
— Какие?
— Соловьиха. Мать с аппаратом. И вот это.
Ситников кивнул.
— Ну вот. Семь и три. Соотношение хорошее, тебе повезло.
— В смысле — повезло?
— В том смысле, что у меня наоборот.
И это была единственная фраза за весь тот вечер, которую он выговорил про себя не объясняя, — и он на ней остановился и дальше не пошёл, и я не стал спрашивать.
Я спросил другое.
— Владимир Гаврилыч. А с теми тремя что делать?
Он посмотрел на меня.
— Не знаю. Мне пятьдесят шесть лет, и я не знаю.
Ганин остался.
Про то, как это решилось, я расскажу коротко, потому что решилось оно буднично.
Три года по распределению кончались у него в июне восемьдесят шестого.
В октябре восемьдесят пятого пришёл запрос — стандартный, из института, о предполагаемом дальнейшем трудоустройстве молодого специалиста, — и Тимофеев его вызвал.
Разговор был при мне.
— Эдуард Вениаминович. Тут запрос. Что писать?
— Что остаюсь.
Тимофеев посмотрел на него.
— Точно?
— Точно.
— Ты подумай. — Тимофеев отложил бумагу. — Тебе двадцать шесть лет. С твоим дипломом ты в городе на завод пойдёшь.
— Я подумал.
— Когда?
— В прошлом году.
И на этом разговор кончился, потому что Тимофеев не стал спрашивать дальше, и я не стал, и никто в колхозе не стал.
Он никому не объяснил.
Ни разу, ни одному человеку, — и я его тоже не спрашивал ни в восемьдесят пятом, ни потом, и версий у меня две, и обе я тут писать не буду, потому что они мои, а не его.
Нина не вернулась.
Она не вернулась ни в восемьдесят пятом, ни в восемьдесят шестом, и развелись они, по-моему, в восемьдесят седьмом, заочно, и в селе про это узнали через полгода.
Занавески он снял в восемьдесят восьмом.
А в конце октября со мной случилась одна вещь, и я её тут ставлю последней в главе.
Двадцать седьмого октября я сидел с Зиной над годовым.
Годовой отчёт мы начинаем считать в конце октября, чтоб к декабрю иметь картину, и в тот вечер мы сидели у неё и разбирали затраты по бригаде.
И она обронила:
— В восемьдесят шестом надо будет по-другому считать амортизацию.
Я кивнул и стал смотреть колонку.
И через полминуты поднял голову.
— Что вы сейчас сказали?
— Про амортизацию.
— Нет. Год.
Зина не поняла.
— Восемьдесят шестой.
Я сидел и смотрел в ведомость.
Тут надо объяснить, а объяснять я это буду в первый и последний раз.
В той жизни я уехал из Заречного в восемьдесят шестом.
Уехал я весной, в марте, двадцати шести лет, к тётке в Ачинск, и уехал не от беды и не в поисках счастья, а потому, что подвернулось место и потому, что в двадцать шесть лет хочется в город.
И больше сюда не вернулся.
Я приезжал два раза в год на два дня тридцать семь лет подряд, и мать умерла без меня, и хоронил я её приехав, и всё, что было в этом селе с восемьдесят шестого по две тысячи двадцать шестой, я знаю по рассказам.
Про этот отъезд я помнил с апреля восемьдесят второго.
Помнил я его как дату, и первые полтора года он у меня в голове стоял как срок: до восемьдесят шестого, а там посмотрим.
Я про него думал регулярно.
Я про него думал в восемьдесят втором, в восемьдесят третьем и в восемьдесят четвёртом — не мучительно, а как думают про предстоящую развилку: доеду до неё и решу.
А в восемьдесят пятом я про него не подумал ни разу.
Ни разу с января. Ни в феврале, когда меня вычеркнули из списка депутатов. Ни в марте, когда я получал билет. Ни в мае, ни в августе, ни в сентябре.
Одиннадцать месяцев.
Я сидел двадцать седьмого октября восемьдесят пятого года у Зины на кухне, смотрел в ведомость по амортизации и считал месяцы, и насчитал
